Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

За этим последовало одно из самых эмоциональных для Хелены воссоединений – в Германии они встретились с Эстер, теперь уже Бежарано. Несмотря на то что они не пересеклись в оркестре, между Эстер и Хеленой установилась совершенно особенная, невероятно прочная связь: пережитый опыт сплотил их. В мемуарах Хелена вспоминала о встрече с Эстер: «Я поняла, что полька Зофия Чайковская стала такой же спасительной фигурой в жизни Эстер, еврейки, депортированной из Германии в Освенцим, какой Альма Розе, еврейка, была для меня, польки»[532].

Лагерь оставил в жизни всех женщин след, заметный невооруженным глазом, – татуировку с номером заключенного на предплечье.

Вернувшись в 1960-х в Германию, Эстер Бежарано часто сталкивалась с бестактными вопросами. Однажды кто-то в шутку спросил: «Вам нужен номер (41948), чтобы муж мог сдать вас в прачечную?» Незнакомец в берлинском метро решил, что Эстер «записала номер на руке как „доступная“ девушка, которая хочет, чтобы ей позвонили». В конце концов она прошла через болезненную процедуру удаления, но, с учетом сложного отношения к Германии, решила, что не хочет сводить татуировку там, и вернулась для этого в Израиль[533].

В 1952 году, спустя шесть лет после того, как она покинула лагерь, Флора тоже решила удалить татуировку с номером 61278. Отчасти устав от постоянных вопросов, ее ли это номер телефона, но также потому, что татуировка была постоянным напоминанием о страданиях. Позже она призналась, что жалеет; с номером или без него, Флора не могла выбросить лагерь из головы. К тому же у нее остался шрам на запястье от ожога о крошечную печку, которую установили в центре музыкального блока.

Мюррей Перайя, выросший в Америке сын греческих евреев, один из величайших современных пианистов, рассказывает похожую историю. В начале 1970-х он познакомился с Анитой в Английском камерном оркестре. Заметив татуировку с номером, Мюррей вспомнил о первой учительнице фортепиано и похожих цифрах на ее руке. Он рассказал об этом Аните и поинтересовался, что значат эти цифры.

«Никто тогда не говорил об Освенциме… <…> В детстве я, конечно, не спрашивал учительницу фортепиано, почему у нее на руке набиты цифры», – вспоминал Перайя в интервью[534]. По удивительному совпадению, учительницей Мюррея была Лили Ассаэль, старшая сестра Иветт. После войны она эмигрировала в Нью-Йорк вслед за братом Мишелем, получившим музыкальную стипендию для обучения в США. Лили было около пятидесяти, когда в начале 1950-х она стала первой учительницей Мюррея по классу фортепиано. Она преподавала ему с пяти до семи лет, но, разглядев в мальчике настоящее музыкальное дарование, настояла, чтобы родители нашли более продвинутого учителя. «Она была великодушна и не пыталась удержать меня», – рассказывал Перайя. Лили и юный Мюррей говорили только на ладино – еврейско-испанском языке сефардов, – возможно, именно поэтому, как сейчас понимает Перайя, Лили выбрали ему в учителя. В Бронксе было не так много преподавателей фортепиано, которые говорили бы на ладино.

Мюррей рос в не самой музыкальной семье – его отец Давид был портным, однако любил оперу. Перайя были частью сплоченной греческой общины в Бронксе, куда родители Давида в 1930-х переехали в поисках лучшей жизни. В конце 1930-х он вернулся в Салоники, и именно в той поездке обручился со скрипачкой Джулией Струмзой, которая умерла от тифа в Бельзене.

Мюррей с ранних лет знал, что хочет научиться играть на фортепиано. Его вдохновил пример брата Лили.

«Я был в восторге от Мишеля Ассаэля, который, казалось, играл, сочинял и импровизировал всю музыку в синагоге. Я хотел быть похожим на него. Но по какой-то причине Мишель не мог меня учить, а Лили могла». Так Лили стала первой учительницей Мюррея. Двадцать лет спустя, встретившись с Анитой, он помог воссоединению двух женщин.

Лили Ассаэль дает урок игры на фортепиано в послевоенном Нью-Йорке

После того как ее муж Сэм Хасид погиб в газовой камере по прибытии в Освенцим, Лили больше не вышла замуж, однако стала успешным преподавателем фортепиано. Ее младшая сестра Иветт, еще подросток на момент окончания войны, после освобождения из Бельзена пыталась вернуться в Салоники, но жизнь там оказалась невозможной. Она нашла работу в ночном клубе для военнослужащих союзных войск, но в городе не осталось еврейской общины. Иветт чувствовала себя подавленно и одиноко.

Ее спас ирландский солдат, сержант Джеймс Леннон, помогавший, по заданию британской армии, в переселении перемещенных лиц. В 1946 году он услышал выступление Иветт. Именно его любовь спасла ее. «Она не знала, хочет ли жить дальше», – рассказывает дочь Иветт Пегги. Мишель и Лили, жившие в Нью-Йорке, очень переживали за младшую сестру. В 1947 году, когда ей было всего двадцать, Иветт вышла замуж за Джеймса. Прожив пять лет в Лондоне, пара тоже переехала жить в Нью-Йорк, где у них родилось двое детей. По словам Пегги, Джеймс «всю жизнь помогал ей справиться с травмой и научиться жить заново»[535]. Сын Иветт Дэвид вспоминает, что в 1960-х к матери регулярно вызывали врача. «Нам объяснили, что у нее панические атаки, ей снятся кошмары о лагере»[536]. И Пегги, и Дэвид считают, что, хотя их мать «грустила, тетя Лили больше злилась. Она часто смеялась, рассказывая истории о лагерной жизни. Я думаю, она так много смеялась, потому что осознавала абсурд ситуации», – говорит Дэвид[537].

Помимо гречанок, державшихся особняком в Освенциме и продолжавших поддерживать друг друга после войны, постоянную связь поддерживали еще две группы: Анита Ласкер (в замужестве Ласкер-Валльфиш), Виолетта Зильберштейн (в замужестве Жаке-Зильберштейн), Элен Верник (в замужестве Минковская, потом Шеппс), Фанни Корнблюм (в замужестве Биркенвальд) и в какой-то степени Хильде, а также польки – Хелена, Зося и Вися.

Свадьба Иветт с ирландским солдатом сержантом Джеймсом Ленноном, 1947 год

Но есть женщина, которая – несмотря на то что была частью одной из многочисленных групп внутри оркестра – как будто не фигурирует в воспоминаниях других уцелевших: скрипачка Эльза Миллер. Именно она спасла Элен Верник, посоветовав ей прослушаться в оркестр. Элен в итоге смогла спасти Фанни, вместе с которой образовала бельгийскую группу. Сын Эльзы, Жан-Жак Фельштейн, в 1990-х годах встретился с выжившими участницами оркестра, чтобы больше узнать о матери, которая в 1964 году трагически умерла от рака. Ей был сорок один, ему – всего шестнадцать. Миллер никогда не рассказывала сыну