Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

строки и чувствую, что он ведет яростную полемику с различного рода маловерами, с людьми короткой, слепой мысли, не умеющими не только совершать дерзновенно-прекрасные дела, но даже дерзать мысленно, — с теми, которых Владимир Клецко называет «маленькими человечками».

Евгений и его товарищи — победители. Они хозяева будущего. Это будущее — в них самих. И, гордые, они несут его людям и, скромные из скромнейших, все же как бы говорят: «Вот так надо жить!»

4

Размышляя о будущем, мы чаще всего и больше всего говорим о молодежи. И это естественно. Ведь им, нашим детям, достраивать здание, имя которому Коммунизм. Очень хорошо сказал об этом поэт:

Мы с вами за все в ответе,

За мир, за улыбки эти,

За счастье детей на свете, —

В ответе и ты и я.

Какими вырастут дети,

Такою станет земля.

Однако и пожилые-то люди решительным образом изменились. В прошлом году в селе Лопушь, Брянской области, я оказался в компании старух, собравшихся в одной избе по случаю поминовения родителей. Я сидел среди них и все ждал, что старухи начнут ворчать, жаловаться: ведь на то они и старухи, чтобы ворчать да жаловаться. И когда, не дождавшись, сказал им об этом, они сначала рассмеялись, потом немало подивились тому, как могло прийти в голову такое, а под конец самая веселая из них, Матрена Дятлова, объявила:

— Это на что же нам жаловаться-то? Может, на то, что свет пришел во все наши избы?

И тут началось. Старухи поднялись со своих мест и сердито выкрикивали:

— А может, на то, что к самым нашим избам вода пришла?

— Дети и внуки по-городскому обуты и одеты!..

— Креста, что ли, на нас нету, чтобы жаловаться!..

Высказавшись таким образом, старухи оглянулись вокруг, остановили взгляд на единственной молодой из присутствующих, на тридцатипятилетней Аннушке Сулимовой. Матрена Дятлова сказала:

— Это вон они, молодежь, ворчат да жалуются.

— Правда, бабоньки, правда! — поддержала Матрену Горелова Федора. — То клуб им тесен, то кино не каждый день бывает, то артисты редко приезжают...

— Прошлого-то они не знают!

Веселая Матрена умолкла и вдруг стала неузнаваемой: куда-то исчезла ее веселость, глаза расширились и глядели далеко-далеко. Что они видели сейчас, эти старые, много повидавшие на своем долгом веку глаза? Может быть, то, как однажды в лютую зимнюю пору совсем еще молоденькая Матреша, только что выданная замуж, подымалась с полными ведрами на коромысле от реки на высокую гору, как поскользнулась, в кровь разбила лицо и руки? Или то, как поздней осенью, когда у краев река уже схватывается ледком, стоит она по грудь в студеной воде и выбрасывает на берег тяжелые, мокрые снопы конопли? Или то, как сидит день-деньской за самодельным ткацким станом и ткет холст: как же много требовалось его для большой семьи!

Неожиданно Матрена улыбается и говорит:

— А помните наши посиделки от зари до зари? Соберемся, бывало, у подруги со своими прялками и сидим, прядем, поем песни. И парни с нами — страсть озорные. Керосину не хватало — лучину зажгем. И не жаловались. Весело было. А парни-то, парни-то какие были в нашу пору — огонь! Не то что ныне...

— Как же не весело! Надо бы веселее, да некуда! — вздыхает Федо́ра и при полном молчании гостей тихо и печально повествует: — Коноплю надо сначала посеять. Выросла она, милые, лес лесом — дергали вручную. Рученьки-то в кровавых мозолях, по ночам зудят, глаз не дают сомкнуть...

— А мочка конопли в ледяной воде!

— А кострика туча тучей, дышать, бывало, нечем!

— Весело, что и говорить!

Матрена Дятлова смущенно улыбается:

— Ладно уж! Что было, то быльем поросло. Но ведь не жаловались?

— А кому? Кому пожалуешься-то? — грозно и сурово спрашивает Федора, и все вновь умолкают.

Я смотрел на эту величественную старуху. Ее словно бы прорвало, и она говорит, говорит:

— Росла я, сами знаете, сиротой. Сызмальства в людях горе мыкала — сколько одних побоев вынесла! Замуж выдали чужие люди. Бил он меня смертно, бил и сам, поди, не знал, за что. А что поделаешь, кому скажешь про беду свою? Скажешь — тебя же осудят. А ведь и у меня сердце не камень, ведь и я любила, думала о счастье!

Старуха стоит, высокая и гордая в скорбном своем воспоминании, стоит недвижно над столом, чуть склонив седую голову. У ее подруги, которую все зовут Дорофеевной, губы подрагивают, глаза увлажняются. Дорофеевна отворачивается и концом платка прикрывает лицо. А я вспоминаю ее недавний рассказ:

— Не знаю уж отчего, только не полюбилась я свекору да свекрови. Пока муж был дома, они ничего, помалкивали, и жить еще можно было. А как забрали моего Матвея в солдаты, тут и началось... Так уж измывались, что не приведи господи! Сядут, бывало, за стол, а мне и местечка на лавке не оставят. Стою за спиною свекора, свекрови и других снох, потянусь через их головы ложкой к блюду, а он, свекор, швырь ее в сторону. Хочу хлеба ломоть взять — он по руке ложкой. Так и уйду, умоюсь слезами...

Дорофеевна громко сморкается и выходит на улицу. Прохладный ветерок немного успокаивает. Из переулка появляется стайка девчат. Дорофеевна слышит:

Оба парня смелые,

Оба хо-о-ро-ши.

Милая рябинушка,

Сердцу подскажи.

Дорофеевна хмурится:

— Ишь ты, никак не выберет!

Навстречу девчатам, вышедшим из переулка, быстро приближаются другие — те, что вернулись из города. Вот они сейчас сомкнутся, смешаются, и пойдут по рукам покупки...

Оживленные лица девчат, прохладный воздух, бодрый голос, вылетавший из репродуктора на клубной площади, зажженные электрические лампы на столбах вдоль всей улицы развеселили Дорофеевну, вообще-то и не склонную к меланхолии. Она возвращается в избу. Потом, уже поздно вечером, приглашает всех к себе, включает телевизор.

И тут-то я был озадачен весьма любопытным обстоятельством. Я ожидал возгласов удивления — старухи, думал я, видят это впервые. Но они молча и важно расселись на табуретках против маленького экрана и стали спокойно ждать. И нисколько не удивились, когда на этом экране появилась девушка и защебетала премилым голосом. Через пять минут наши телезрительницы