Чешские повести и рассказы - Карел Новый

В этот момент Саша повернулся, Маша тоже пошевелилась во сне, он проснулся — но перед его глазами Лаптев стоял как живой.

Саше вспомнилось то раннее утро, когда они с Лаптевым отправились на гору неподалеку от Индигирки — у этой горы была продолговатая, как бы сглаженная вершина. Лаптев был геолог, пожалуй, самый талантливый геолог из всех, кого Буров знал (в этой экспедиции и геологи, и топографы жили одним лагерем). Поднимались долго и трудно, по мере того как солнце начинало припекать, рюкзаки становились тяжелее, усталость сильнее. Пот лил градом. Уже близко была цель — «темя» горы, пониже которого тянулось плато с островками вереска и всевозможных ползучих кустарников. За плато возвышалась другая гора, повыше. Саша оглядывал долину между горами и вдруг заметил стадо диких оленей, поднимавшихся в гору. Животные бежали, сбившись в беспокойную кучу, беспрестанно вскидывая головы, и лес рогов, приближавшийся к Саше и Лаптеву, походил на плывущий движущийся остров, поросший сухим кустарником с торчащими сучьями. И тут Лаптев заметил быстро растущую тень, которая напоминала облако мельчайших серых капель. Лаптев забеспокоился.

— Надо уходить, Саша, — сказал он. — Скорей уходить!

Но было поздно. Туча оводов напала на оленей — и затравленные животные мчались вверх, в горы, чтобы спастись от страшной боли. Оводы прокусывали кожу животных в самых чувствительных местах и откладывали яички, личинки потом питались и развивались в живых тканях.

Насекомых привлек запах человеческого пота. Саша и Лаптев не успевали отмахиваться. Живое, гудящее облако буквально облепило их. Оводы уже не напоминали маленькие серые капельки, они жалили беспощадно, как шершни. Через минуту Саша и Лаптев, не выдержав, сбросили рюкзаки и попытались спастись бегством. Но жалящее облако не отставало; друзья мчались вниз, задыхаясь до рези в легких. Пот лил с них ручьем, и оводы, казалось, Совсем взбесились. Из последних сил добежали друзья до воды и бросились в нее с головой. Оводы разлетелись не скоро.

Тело у Саши и Лаптева горело от зуда, ноги были исцарапаны, опухли и болели, суставы были словно вывернуты: спустившись с горы, друзья довольно долго бежали по болотистой тундре, не разбирая, где трава, где кочки. Когда опасность миновала и они вернулись в лагерь, а медсестра Таня (девушка Лаптева) протерла их спиртом, они взглянули друг на друга и расхохотались. Царапины и ссадины, протертые спиртом, болели немилосердно, глаза отекли, так что они едва могли смотреть. И все-таки немного погодя Лаптев сказал: «Давай, Саша, отправимся на гору под вечер. Когда солнце начнет припекать, мы уже доберемся до вершины».

Буров снова заснул, и мысли смешались.

Вот они с Машей, искупавшись, лежат в траве у маленького озерка за юртой. Трава еще зеленая, синеют колокольчики, желтеет дикий мак, какого Маша еще никогда не видела. Она только что приехала на север. Маша держит в руке цветок; с другой стороны озерка с топотом подбегают к берегу лошади и начинают пить. Маша, подняв голову, долго смотрит на них. И удивляется, почему они все белые и серые, ни одного темного. А он объясняет ей, что на севере у большинства животных и птиц — белая окраска: белый цвет лучше сохраняет тепло.

Они лежат рядом. Жарко. Жарко и душно.

Но вдруг рядом с Буровым уже не Маша, а жгучая брюнетка, красавица азербайджанка Офелия, с которой он познакомился в гостинице «Центральная», когда был последний раз в Иркутске. Его друг Володя Гришин отбил у него красавицу. Но теперь она рядом. Очень жарко и душно.

На миг он снова проснулся и сонно откинул одеяло. Он лежал на левом боку, бедрами и грудью ощущая слегка влажное, теплое и мягкое женское тело, слышал спокойное, глубокое дыхание. Лишь через минуту он осознал, что это спит его жена.

Он снова заснул.

Теперь ему спилось, как он ездил навестить сына, которого не видел уже два года и о котором ничего не знал. Он совсем плохо помнил мальчика: бывшая жена не хотела, чтоб он виделся с ребенком. Она была учительницей и жила в Нижнеангарске, у самой северной точки Байкала. Он прилетел туда из Улан-Удэ, где два дня дожидался летной погоды — другой связи не было.

Он шел по пыльной, изъезженной тракторами и машинами дороге, над берегом озера отчетливо вырисовывались острые зубцы горной цепи. Потом искал Рыбачью улицу, а около дома с голубыми наличниками спросил мальчика, разнимавшего сцепившихся в драке собак, где живет Лида Бурова. Мальчик пристально посмотрел на него, а потом показал на соседний дом.

Дом был с такими же голубыми наличниками, в маленьких окнах вместо цветочных горшков стояли консервные банки с помидорной рассадой.

Тут мальчик посмотрел вдоль улицы в направлении большого деревянного здания и сказал: «А вон и мама».

Буров проснулся еще раз, когда Маша перевернулась на другой бок. Он немного отодвинулся и, уснув, уже не просыпался до самого утра.

III

— Сегодня наконец-то я, может, подстрелю лося, — сказал Буров спустя пять дней, проснувшись с ощущением, что уже выспался. На соседней постели шевельнулась жена.

— Маша!

Она молчала, не находя сил проснуться, и лежала, свернувшись калачиком под шкурой, потому что в комнате было холодно.

Он закурил в темноте, но поспешно накрылся до самого подбородка, высунув из-под одеяла только кисть руки, в которой держал сигарету.

Буров перебирал события последних дней. Погода испортилась уже наутро после возвращения с озера Балаганаах, где они нашли потерявшихся кобыл. Когда они с женой и Василием возвращались из неудачной поездки за лосем, следы которого обнаружил перед этим Василий, небо затянуло тучами. Подул северный ветер, не слишком сильный, но очень холодный. Трава зашелестела и заволновалась. Наперегонки с седыми, рваными тучами пронеслись две большие стаи гусей. Они летели высоко, направляясь с моря на юго-восток.

— Гуси снег на хвосте несут, — сказал Василий снова, как неделю назад, когда они подсчитывали Машины охотничьи трофеи. Но сейчас он был озабочен и хмуро глядел на небо.

— Рановато для снега, — заметил Буров. — Может, и завьюжит ненадолго, но солнце еще не сдастся.

— Такой уж нынче чудной год, — повторил Василий, оглядываясь вокруг.

Вечером уже и Буров почувствовал в воздухе смятение: в природе творилось что-то необычное, наступила перемена, которой никто не ждал. Утки на озере поспешно сбивались в стаи — над гладью озер постоянно кружили тучи птиц.

На следующее утро они стали свидетелями незабываемого зрелища. С утренней зари до поздних сумерек по небу безостановочно проплывали стаи.