Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов

был, внутри гнилой. Изредка давали колбасу с крупой, как с наполнителем, — тоже гнилая. Запах противный, но если ты голоден, тебе все равно. С животом люди мучились, дизентерия началась. Иногда приносили по чашке отходов от селедки — икра, молоки. Из муки пекли лепешки и макали в селедочный рассол, потом пить ужасно хотелось. И вот таких измученных людей заставляли работать. Узников постарше отправляли на лесозаготовки. А женщин и подростков выводили в Петрозаводск — разбирать завалы, колоть и пилить дрова.

— Что вы делали для того, чтобы выжить?

— Голодный человек способен на все. Дети делали подкопы под проволоку, убегали в город. Копали в темное время, пока часовой отошел и не видит. Подходили к финским кухням, просили еды, некоторые подворовывали. Но всегда возвращались назад — а куда убежишь, если кругом финны, а в концлагере твоя семья? Если нарушителей ловили, пороли плетью. С вышек охрана по ним стреляла — убивали и ранили. Те дети, что не могли раздобыть еду, — тихо умирали. По очереди умерли обе сестренки мои, Галя и Нина, — одной одиннадцать месяцев было, другой тринадцать. Мама тяжко болела, пришлось отнять их от груди. Одна женщина сказала: если не отнимешь, сама умрешь, двойняшки после этого точно погибнут, а другие твои дети останутся без тебя. Маленькие Галя и Нина голода не выдержали. Их на кладбище Пески затем похоронили, как и многих. Обычно умерших вывозили в покойницкую, там телега приезжала, туда сваливали, покрывали и увозили.

— Как финны обращались с русскими заключенными?

— Без жалости. Близко к проволоке подходить запрещали, иначе расстрел. Я помню, у ограждения цветочки росли, белая кашка, красной мало, а она послаще… мы их собирали и ели, корешки рыли. За проволокой же щавель — красивый, крупный. Мой двоюродный дед Илья Васильевич увидел там что-то съедобное. Подошел к ограде, его выпороли плетьми, через неделю он умер. На лесозаготовках часто гибли — от истощения, непосильного труда. Люди были не по сезону одеты зимой, одежду теплую не давали, ходили в лохмотьях, простужались и умирали. Погонят утром в лес группу в тридцать человек, а обратно возвращается двадцать. Клопы, вши заедали. Перед визитом в концлагеря делегации Красного Креста сделали профилактику: постригли под Котовского, водили в жарилки, в домах жгли серу — у кого вши, их переселяли в отдельные бараки, «вшивый городок». Сейчас говорят, что после приезда Красного Креста стало лучше, но это не так. Норму продуктов малость увеличили, а так все осталось по-прежнему.

— Вы помните появление Красной армии?

— Да. Петрозаводск был уже освобожден, и должен прийти первый поезд. Кто из лагеря номер три, все туда побежали. НКВД сделал оцепление, но ситуация была душераздирающая — на перроне стон, прорвали это оцепление, поезд подходит, открывает двери. Невероятно, тысячи людей плачут, целуются, обнимаются. Отец наш тоже приехал, мы радовались.

— Как финны сейчас относятся к тем концлагерям?

— Со мной общалась писательница Марья-Леена Миккола. Она написала книгу, взяв интервью у семнадцати узников финских концлагерей в Карелии. Ее исследование два раза переиздали — оно разлетелось на ура. Как обычно, реакция разделилась: одни финны были потрясены, другие заявляли, что такого не было. Я обратилась к президенту Финляндии, приведя пример: Германия извинилась за преступления нацистов, выплатила компенсации. Мне пришел ответ: согласно договору от 1947 года, мы ничего вам не должны. Это несправедливо! Советское правительство дало Финляндии в 1917 году независимость, а они столько на наши территории нападали, неблагодарные люди. Мы им все прощали, за бесценок туда отправляли ресурсы, ведь дружественная все-таки страна.

— После того, что вы пережили, какое у вас мнение о финнах?

— Русский народ терпеливый. Случается, я про себя думаю: сволочи, ненавижу, возмущаюсь. Но в жизни понимаешь — худой мир всегда лучше доброй ссоры.

— Имеют ли бывшие узники финских концлагерей какие-то льготы?

— По закону, мы приравнены к инвалидам войны. До 2005 года все было более-менее нормально. А потом нас стали прижимать, словно мы второй сорт. Прежде мы имели право на охранную сигнализацию в квартире, проезд на поезде, на самолете, были талончики. Сейчас даже в бесплатном пользовании домашним телефоном нам отказывают, говорят — вы не указаны в Законе о ветеранах, а мы коммерческая организация и даром вас обслуживать не можем. В Петербурге помогают, в Москве тоже, а у нас — нет денег. От финнов я лично уже ничего не жду. Я давала следствию показания о своей жизни в концлагере, действия финских оккупантов против советского народа признали геноцидом. Думала, нам предоставят больше льгот, но ничего подобного. Вот приходит соцработник убираться и только квартиру подметет. Окна вымыть — за отдельные деньги, в туалете убрать, в ванной — не положено, надо дополнительно платить. Нас, бывших узников, осталось в живых всего тысяча сто семьдесят семь человек, каждый год люди умирают, но чиновники непробиваемы.

«ИЗНАСИЛОВАНИЕ БЫЛО НОРМОЙ»

«Я умирала от голода. Ползла за едой, финн выстрелил в меня и попал».

Клавдия Александровна Нюппиева (Соболева). Была заключена в финский концлагерь вместе со всеми своими близкими в возрасте шести лет. Проживает в Петрозаводске.

На знаменитом снимке военного фотокора Галины Санько, сделанном в июне 1944 года, — только что освобожденный Красной армией финский концлагерь в Петрозаводске. Мне удалось взять интервью у Клавдии Александровны Нюппиевой (Соболевой) — девочки в первом ряду на этой фотографии. Маленькая Клава была брошена финскими оккупантами за колючую проволоку и едва не погибла — только за то, что русская. Финны до сих пор отказываются называть это геноцидом.

— Как получилось, что вы попали в концлагерь?

— Мне тогда исполнилось шесть лет, мы жили в Заонежье, в деревне Рим. Мама занималась домашним хозяйством, отец работал бухгалтером, в нашей семье росли шесть девочек — младшая, Эльвира, родилась в сентябре 1941-го. Финские оккупанты выселили нас из родной деревни и перевезли в Терехово: несколько семей запихнули в заброшенную избу, без стекол в окнах. Ничего с собой не разрешили взять — дома остался запас продуктов, корова в хлеву. Мама видит — дети голодные, сходила за двадцать пять километров пешком, привела нашу корову.