Как начинаются войны - Дмитрий Юрьевич Пучков

Ещё, знаете, как всегда в таких случаях. Помните, «Операция “Ы”»? Предъявлялись длинные списки, сколько сгорело ковров. А сколько сгорело на самом деле — поди проверь. Но был один объект, который выпадает из этой линии. Пожгли все мечети. В пригородах Парижа мечети пожгли все, какие смогли достать.

Дмитрий Пучков: Я бы сразу заподозрил, что это прибыли ваххабиты, которые не согласны с традиционным исламом.

Борис Кагарлицкий: Нет, это была молодёжь, которая пребывала в том настроении, мол, достали ещё и проповедники: секс нельзя, вино нельзя, танцевать-гулять нельзя.

Дмитрий Пучков: Все радости жизни надо отменить, в общем-то.

Борис Кагарлицкий: Пойти поесть в Рамадан нельзя. Достали! И так жизнь тяжёлая, а тут порадоваться невозможно. Это одна сторона. А с другой стороны мы видим, что в этом же достаточно светском обществе появляется меньшинство, но меньшинство всё более обозлённое, всё более раздражённое, которое видит, что их отторгают, работы нет. Их отторгают те же арабы, но более успешно продвинувшиеся, которые себя считают французами и которому глубоко плевать на ислам. В общем, перспектив никаких, и вот тут появляются ребята из ИГИЛ и других радикальных организаций.

Происходит расслоение. Есть большинство, которое вполне лояльно, разделяет республиканские ценности и так далее, и есть вот это меньшинство, которое всё более ожесточается. Естественно, Французская Республика тут сделала одну вещь, которая, на мой взгляд, технически правильная, но, по всей видимости, сильно обострила ситуацию — это запрет хиджаба в школах.

Дело в том, что не был запрет на хиджабы. То, что мы называем запретом на хиджабы, было запретом на любую религиозную символику.

Дмитрий Пучков: В том числе, и на кресты.

Борис Кагарлицкий: Совершенно верно. Но крестик взял, спрятал. С еврейскими мальчиками, когда говорили, что в ермолках нельзя, были проблемы. Но ермолку никто не видит особенно. Да и кто из евреев сейчас носит ермолки? Только в синагогу ходят.

А с арабскими девочками получилась такая нехорошая вещь, что хиджаб так просто не спрячешь. Он или есть, или его нет. Вторая проблема состояла в том, что зачастую носили хиджаб не потому, что такие религиозные, но вообще принято, бабушки там, дедушки… Помню, еду в поезде, слышу разговор двух как бы французских девушек. Одна в хиджабе. Они шебечут, ля-ля-ля. Девочка в хиджабе рассказывает своей подружке-француженке, как она ездила в Лондон и как в гостинице там такой завтрак странный, такая смешная еда — бекон с бобами. А француженка говорит: «Подожди-подожди, ты что, бекон ела?» — «Да, а что?» — «Так тебе вроде бы не положено». — «Ах, ну тебя! Что такого?» Девочка в хиджабе при этом. Соблюдение приличий, каких-то формальностей, условностей. Почему бы нет?

Дмитрий Пучков: Как у нас пацаны с Кавказа все ходят в синих кепках «ФБР» и в мокасинах с красными носками.

Борис Кагарлицкий: Это же мода такая. А тут не мода, тут принято так.

Дмитрий Пучков: Принадлежность к своей общине.

Борис Кагарлицкий: Для своих такая штука. Это была не очень серьёзная вещь. Но когда начали гонять за это, говорить, а ну сними, а вот нельзя, это было неким провоцирующим моментом. Пока они просто ходили, на них никто не обращал внимания. Когда начали принудительно снимать хиджабы — при входе в школу сними, будь как все и так далее — это был некий провоцирующий момент, на который исламистская пропаганда обратила внимание. Причём, это было представлено как дискриминация конкретно мусульман, что именно нас дискриминируют. Хотя формально это был общий бюрократический принцип. Любые знаки, кресты — убирайте. Опять же были случаи, когда девушка приходила с большим крестом, декоративным. Учительница говорила: «Немедленно сними, не сметь». В католических школах было, что либо вы уберёте кресты, либо не получите ни евроцента от государства.

Дмитрий Пучков: Круто.

Борис Кагарлицкий: Или держите сколько угодно, но тогда у вас не будет госсубсидий. Эта кампания, с одной стороны, вроде бы правильная, чтобы все были в равном положении, оказалась очень провоцирующей, потому что она легла на почву уже существующих социальных проблем. Даже не культурных, а именно социальных, в первую очередь. До этого момента (в 2003–2005 году политический кризис возник) можно было видеть, как во французском арабском сегменте населения начинает нарастать исламистская тенденция именно в маргинальных слоях. Причём это люди, которые родились во Франции.

Дмитрий Пучков: Это второе-третье поколение.

Борис Кагарлицкий: Да, второе-третье поколение, но которые не видят перспективы. И видят общество как крайне несправедливое. Каковым оно, в общем, и является на самом деле!

Они просто не видят другого способа с этим как-то совладать, и тут появляется ИГИЛ, который не просто работает с идеологией, а работает с идеологией современными методами. Если мы посмотрим ИГИЛ-овские клипы, мы увидим, что они сняты очень профессионально, они сняты людьми, условно говоря, с голливудской выучкой. И они сняты в расчёте на людей с уже клиповым сознанием. Покажите что-нибудь такое традиционным мусульманам, они просто ничего не поймут. Что-то мелькает на экране.

Простейшая вещь: как снимались фильмы пятидесятых годов прошлого века. Или представьте себе традиционного мусульманина, который привык к соблюдению каких-то правил, ритма жизни и так далее. Ислам же такой очень консервативный и при этом предполагающий размеренную, ритмизированную жизнь, потому что пять раз в день надо молиться, например. Это значит, что очень спокойная, стабильная, стандартная жизнь, свойственная больше аграрному обществу. В аграрном обществе найдёшь время пять раз в день помолиться, у тебя перерыв в работе будет, чтобы немножко отдохнуть, переключиться.

Дмитрий Пучков: Подумать о высоком.

Борис Кагарлицкий: То есть это всё продумано. Шариатские и все исламские правила хорошо подогнаны были под общество, которое в седьмом-восьмом-девятом веках существовало. В своё время передовые были даже, регламентировали жизнь, защищали людей от произвола. Ну, по сравнению с отсутствием каких бы то ни было правил. Потому что надо понимать, что шариат пришёл на то место, где не было зачастую никаких правил. Это сейчас говорят, ой, какие там ужасные правила! А представьте себе, правил нет никаких. Это огромный прогресс будет — хоть какие-то правила будут людей регулировать.

Дмитрий Пучков: Хоть за что-то отвечать надо, какие-то понятия есть.

Борис Кагарлицкий: Можно сослаться на что-то. Суд появился более-менее нормальный.

Дмитрий Пучков: Совершенно верно, что это привязано к религии, по которой, если ты в Бога веришь, то ты обязан жить вот так.

Борис Кагарлицкий: Тогдашнее общество религиозное по-любому. Понятно, что всё это было логично, но ведь ИГИЛ — это никак не традиционный ислам. Это своего рода исламский постмодернизм. Когда всё нарезано клипами, нарезано кусочками, какими-то фрагментами. Они комбинируют это, они работают не просто