Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Лицо ее было усеяно мелкими капельками дождя. Она недоверчиво качала головой в плотно повязанном платке и старалась вытащить из грязи ногу. — Ты любишь интриговать нас. Признайся, что это за сюрприз? Что за новость? Уж не собираются ли нам повысить зарплату? Вот была бы сенсация! Ну скажи, Людя!

Людя с важностью начала:

— На фабрике открывается новый павильон.

— Это уже давно известно, — прервала ее Павлина и снова хмыкнула.

— И не просто павильон, — продолжала Людя. — В нем будет фабричная профессиональная школа и клуб.

— Тоже мне, новости, — вдруг заволновалась Эва и от волнения даже начала заикаться. Смутившись, она что-то пробормотала и решительно двинулась вперед. — Об этом было известно, еще когда фабрика начинала строиться. Нам-то какое дело. Или ты собираешься поступить на курсы? Все равно денег не прибавится!..

Весь край словно утопал в воде. Холмы и пригорки, долины и луга — все было темно-зеленым и серым, только изредка, словно красные головки спичек, прорисовывались крыши отдельных домов. Но с каждым шагом Эвы картина менялась, будто все новые и новые виды торопливо лепили неловкие пальцы нетерпеливых детей. Эве показалось, что она мнет в руках, как когда-то давно, мягкий пластилин, чувствует его специфический запах — напоминающий запах горького миндаля и дыма сжигаемой на костре старой картофельной ботвы, вместе с этим вспомнились ей глаза брата, огромные, как два стеклянных шара из сказки, бессмысленно отражающие все окружающее, его высокое креслице, которое отец сделал с висячим замком, чтобы можно было запирать и отпирать, в зависимости от того, что было нужно брату и кто в это время сидел около него. «Бедный Отик», — вздохнула Эва и словно оцепенела. Так бывало с ней и в школе. Тогда учителя спрашивали: «Что с тобой, Малкова? Почему ты не слушаешь? Если так будешь учиться, далеко не пойдешь! С такими отметками тебя никуда не возьмут…» Эва судорожно сжала ручку зонтика, быстро повернулась и взглянула на подруг.

Пока те догоняли ее, воспоминания, словно нанизанные на проволоку костяшки в старых счетах, стучали у Эвы в голове: вспомни, сколько классов ты окончила, вспомни, сколько лет после этого ты нянчила Отика, вспомни, сколько лет ты работаешь на текстильной фабрике и живешь в общежитии, вспомни и хорошенько посчитай; ведь посчитать ты можешь, основы счета знаешь, так что посчитай, посчитай!..

И посчитать было нетрудно. Эва оставила школу после седьмого класса, с пятнадцати до семнадцати лет сидела дома с Отиком, потом пошла работать на фабрику и теперь, вот уже два года, живет в одной комнате с Людей и Павлиной в общежитии. Уже два года или только два года? Одно воспоминание сменялось другим, и Эва крепко зажмурилась, но перестать подсчитывать ей не удалось. Под веками мелькали круги, маленькие переходили в большие, и всего их было девятнадцать. «Мне уже девятнадцать», — подумала Эва и при этом «уже» видела своих подружек в свадебных платьях, а иногда и с детской коляской; и что-то недосказанное жгло ее как огонь, она пыталась избежать этого вопроса и доказывала себе: «Мне только девятнадцать. Все еще впереди, оно придет, должно прийти; почему именно мне не повезет; в любой момент может произойти что-то необыкновенное… Если девочки догонят меня прежде, чем я досчитаю до десяти, то сегодня случится что-то большое. Может быть, появится на танцах тот знакомый блондин?.. А что будет, если он придет?..»

Она открыла глаза и стала считать. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Следующую цифру она уже не произнесла — подбежали Людя и Павлина и, словно почувствовав, что они провозвестницы счастья, весело засмеялись.

Маленькая толстощекая Павлина объявила:

— А Людька мне уже поведала свою тайну. Не знаю, почему она назвала это выставкой. Там повесили вроде несколько стенгазет, и знаешь, что в них? Ни за что не угадаешь! Фотографии, снимки, сделанные на фабрике и в общежитии. А еще — выплатные листы!

Эва недоверчиво покачала головой, мокрые волосы прилипали к вискам. Это было ей неприятно и что-то напоминало, но что? Она беспокойно сморщила лоб и подняла правую руку, чтобы убрать волосы, коробка с туфлями выскользнула и полетела в грязь, обе подружки вскрикнули раньше, чем Эва поняла, что произошло.

— Какая ты неловкая, Эва, — упрекнула ее Людя, передала свою коробку с туфлями Павлине, поискала у себя в кармане плаща, вытащила салфеточку и начала быстро обтирать испачканную в грязи Эвину коробку. «Противный дождь, окаянная грязь», — бормотала она. Павлина поторопила их.

— Не беспокойся, на танцы не опоздаем, — прервала ее Людя. — Сначала выступит директор. Он будет открывать вечер, приветствовать гостей, говорить об успехах фабрики, зачитает новые обязательства. Так что танцы сразу не начнутся.

Эва часто не понимала, когда Людя говорит серьезно, а когда шутит; здесь, на размокшей дороге, больше похожей на русло реки, чем на твердую землю, она и вовсе ничего не могла понять. «Это, наверное, от холода, — думала она, — и от бесконечного дождя. Который день льет!» Но каждая капля словно отмывала что-то, что Эва, сама того не сознавая, до сих пор носила в себе как боль.

Девушки двигались гуськом. Павлина первая, Эва последняя, а Людя, шагая между ними, без умолку тараторила о разных разностях: о людях, которые подготовили вечер, о специальных ткацких станках, которыми с будущего года заменят старые, о том, что не хватает людей и нужны квалифицированные специалисты.

— Придется нам учиться, девчонки! Вместо того чтобы бегать по грязи на танцы, будем шлепать на учебу. Нас заставят учиться, вот увидите. Чего молчите? Понимаю, бережете голос для другого случая. А я вам скажу…

Но сказать ей ничего не удалось, в этот момент они догнали другую группку девушек из общежития. Тех было четверо, все в плащах разного цвета, с неизменными зонтиками, с туфлями в коробках, только коробки у них лежали в сетках, вместе с маленькими сумочками. Девушки стояли и рассматривали какой-то предмет, увязший в грязи. Что это такое, никто не знал, но каждая высказывала свое предположение.

— А может, это колесо, которое Анежка потеряла, когда везла мальчика из яслей?

— Нет, пожалуй, колесо не от детской коляски, а от мопеда! Пивничкова жаловалась, что у нее случилась какая-то авария.

Третья возразила:

— Почему вы думаете, что это колесо? Может, совсем что-нибудь другое!

Четвертая сказала:

— А вообще-то, какая разница? В этом медвежьем углу и медведь утонет. Здесь все время или снег, или дождь. Я долго не выдержу.

Она говорила медленно, словно взвешивала каждое слово:

— Пошли скорее, мне уже тошно смотреть на эту грязь!

А сама стояла и смотрела, словно впервые видела это