Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Конечно, Эва, — кивнула мастер, и под плохо нанесенной пудрой на ее переносице проглянули горестные морщинки. — Здесь обоюдный интерес. Иначе в жизни и не бывает.

— Если мы не учились в пятнадцать лет, теперь уже поздно, — твердо заявила Павлина. — Жалко времени — торчать на курсах после работы. Женихов нам фабрика не найдет, самим немножко порасторопнее надо быть.

И она оглянулась вокруг с дерзким и немного растерянным выражением, воинственно встряхнула локонами парика, сбросила Эвину руку и решительно направилась в другой конец зала, где уже появились зеленоватые формы солдат. Людя подтолкнула Эву:

— Пошли и мы!

Мастер уже не могла удержать их ни умоляющим взглядом, ни словами: «Поговорим еще об этом!» Глядя вслед нарядным девушкам, она думала: «Чем они, собственно, могут интересоваться! Ведь у них все есть…»

Наконец состоялось торжественное открытие. Говорил директор, говорили гости. Их слова не имели для Эвы никакого особого значения. Таких слов она слышала много: в школе, по радио, по телевидению, из газет, на собраниях. Фабрика должна повышать производительность труда. Людям нужно повышать квалификацию. Наше общество предоставляет все возможности. Мы работаем во имя светлого будущего, во имя счастья наших детей, во имя мира, во имя покоя на земле. Покоя?

Эва, сидя в зале, испуганно оглянулась, вдруг кто-нибудь посторонний мог услышать ее мысли. Но все смотрели на оратора, и на Эву никто не обращал внимания. «А я ведь не знаю, что такое покой, — думала Эва, — я всегда настороже, всегда боюсь, чего-то жду с нетерпением, а потом боюсь, что этого не будет или все исчезнет раньше, чем я успею понять. Когда я была маленькая и нянчила Отика, деревенские ребята вечно меня дразнили, что мой братик идиот. Я и сейчас не знаю, что означает это слово, но это самое ужасное слово. Могу ли я вообще жить в покое? Эти глаза Отика, его беспомощность, сознание, что я бессильна ему помочь, — все это так страшно; и вечное беспокойство, что меня будут выспрашивать, жалеть, будут шепотом говорить обо мне что-то, как тогда Дрвота. Мне всегда страшно, и нет никакой надежды освободиться от этого страха, и нет покоя…»

Аплодисменты прервали ее раздумья. Все еще под впечатлением своих мыслей она видела, как на сцену вышли дети и стали читать стихи.

— Они, наверное, из седьмого или восьмого класса, — прошептала Эвина соседка.

— На торжественные вечера теперь всегда приглашают детей, — сказал кто-то с другой стороны. — Дети вручают цветы, детей целуют, они поют, читают стихи. Я больше всего люблю, когда поют. Пение понятно всем.

«Я могла бы понять и стихи», — подумала Эва и сосредоточенно прислушалась. Но слышала только слова и не улавливала никакой связи между ними. Детские голоса придавали им настроение, и не более. Эва все еще чего-то ждала. Вдруг у нее начало першить в горле, а заколки в волосах больно тянули кожу. Она перестала слушать и снова задумалась. «Того моего знакомого блондина зовут Лацо, — вспомнила она. — Он из Кошиц. Вот если бы уехать с ним! В Кошицах никто не догадался бы, что я все время боюсь. А там, в такой дали, я обязательно успокоилась бы». Рядом кто-то закашлял, что-то упало, и Эва снова услышала стихи. Одна строфа, словно мотылек, или птица, или красный воздушный шарик, летела и летела к ней, и все вдруг изменилось, родилась радость и надежда на мир и покой. Эва уже не слушала дальше, зачарованно повторяла она только одну строчку стиха, ей казалось, она пишет ее разными цветными карандашами, чтобы никогда не забыть: «Я не упал, и вот иным я стал!..» Разве это стихи? Все так обыкновенно, а звучит, как песня…

Когда закончились выступления, кто-то распахнул все двери, и люди хлынули в соседние залы. Устроители пытались сохранить порядок и направить людей справа налево, как были развешаны экспонаты выставки, но каждый шел туда, куда увлекал его поток. Эва оказалась одна: толпа унесла подруг в танцевальный зал. Эва почувствовала, что устала, но это была приятная усталость. Ей казалось, что она наконец нашла что-то вроде волшебного ключика. «Только не надо торопиться, — обращалась она к хрупкому чувству, которое наполнило сердце, вело ее к новым раздумьям и поискам. — Теперь я знаю, куда и как пойду». Она собирала отдельные мысли, складывала их по порядку, как складывают детские кубики с картинками из сказки, так, чтобы получилось связное повествование, и счастливо улыбалась: «Как человек может вдруг все увидеть!» Эва опустилась на стул у стены: люди проходили мимо, их становилось все меньше. Наконец она осталась одна. Эва встала и осмотрелась.

Первое, что ей бросилось в глаза, был большой фотопортрет Карела Дрвоты. Она остановилась, от удивления заморгала глазами, но портрет по-прежнему выделялся из всех остальных экспонатов. Эва почти на цыпочках подошла ближе и вполголоса прочитала: «Товарищ Карел Дрвота, техник, — пример нового человека в нашем коллективе». Дальше было указано, сколько внес он рационализаторских предложений и как отличился в прокладке местных коммуникаций.

Эва смотрела и смотрела на высокий открытый лоб под густым ежиком модной прически, на гордо улыбающиеся глаза под выразительными бровями, на снисходительную улыбку, открывающую крепкие, здоровые передние зубы, на гладко выбритое лицо, от которого, казалось, пахнуло одеколоном, но не обычным, а тем, что употребляют преуспевающие, целеустремленные и честолюбивые мужчины. Вдруг она почувствовала, что краснеет; уши горели, на шее выступили красные пятна. Ей казалось, что она сгорит со стыда. Сейчас она могла бы ответить на вопрос Жофии: «Помнишь, в такой машине приятно ехать?» Не раздумывая больше, она поднялась на носки своих выходных туфелек, вытащила из волос приколку, поддела ею кнопки и осторожно сняла фотографию.

С минуту она держала ее в руке, не зная, что с ней делать. Она уже решила оставить фотографию где-нибудь в углу, как вдруг услышала за собой:

— Что вы делаете? Что это такое?

Среди гостей были и люди из фабричного руководства. Сзади семенила их наставница — мастер. Она сердито набросилась на Эву:

— Что здесь происходит?

Эва сжала зубы. «Об этом надо было спрашивать раньше! Все равно они ничего не поймут!» И она склонила голову. Что она могла им сказать?

К Эве приставали с вопросами до тех пор, пока она наконец не подняла голову. Директор примирительно сказал:

— Не удивляйтесь, товарищи. Дрвота — красавец мужчина. А нашим девушкам здесь скучно. Ей, наверное, понравилась фотография. Правда?

— Вовсе нет! — выпалила Эва. Но ее ответ не произвел должного впечатления. Эти