Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Чего же тут стыдиться? — убеждал Эву заместитель директора. — Если он вам нравится, ничего постыдного нет. А вот ведете вы себя своевольно, вот это стыдно! Повесьте фотографию на место!

Эва отрицательно покачала головой и даже не заметила, что их наставница обняла ее за плечи и повела из зала. Она подчинилась, как овца, которую ведут на стрижку, заплетались ноги, мысли путались…

Как все тогда случилось? Она работала на фабрике неполных полгода, и все давалось ей с трудом. Робкая и неловкая, она отличить мотальную машину от шлихтовальной не могла, не то что наладить ее. Некоторые старались ей помочь, другие смеялись, как всегда у людей. А иные говорили, что такой балласт на фабрике не нужен, она неспособна ничему научиться, не может заработать, чтобы заплатить за койку в общежитии и прокормить себя. Довольно часто Эва возвращалась со смены в слезах и думала: «Неужели я такая глупая?.. Ведь я выгляжу совсем не так, как Отик, но я, верно, такая же, как он». И она представляла себе интернат для слабоумных детей, где жил Отик. В этом доме нет ничего общего с миром, в нем только убогость и страх. «А я совсем другая, я нормальная», — повторяла она и цеплялась за каждую руку, протянутую ей в помощь. «И хоть меня заставляли нянчить Отика, и я не могла по-настоящему учиться, и вообще ничего не умею, но я еще могу, да, могу чему-то научиться», — убеждала она себя и, как канатоходец, балансировала на тонком канате надежды, в которую боялась поверить и которую скрывала от всех.

Однажды Дрвота застал ее плачущей у станка, с которым она никак не могла справиться. Он охотно помог ей, привел машину в действие; когда Эва поблагодарила его, погладил ее по голове и сказал:

— Когда-нибудь я приду за вознаграждением.

Но так и не пришел, хотя Эва всячески старалась напомнить о себе. Она даже не сумела бы объяснить себе, почему так бегала за ним. Наивная и неловкая, плохо одетая, беспомощная — воплощенное чувство неполноценности, она за каждую мелочь в жизни вынуждена была бороться, пока с трудом удавалось ей что-то понять и чего-то достигнуть. Дрвота стал для нее символом такой борьбы. Он способный, трудолюбивый, даровитый, красивый; занимается спортом, учится, делает карьеру. Так говорили о нем на фабрике и в общежитии. И Эва радовалась за него так искренне, как если бы говорили о ней. Эта радость помогла ей понять и собственную работу. Вдруг произошло чудо: ей все стало ясно, обрело смысл. Она могла делать то же, что и другие. Без всякого напряжения. На фабрике она почувствовала себя как дома. И страх преследовал ее все реже. Ей уже не нужен был Дрвота. Теперь он не имел в ее жизни какого-либо значения и стал чем-то вроде то ли сказочного героя, то ли любимого артиста, то ли неизвестного исполнителя популярных песен. Был — не был. Но он помог ей.

Потом случилась история с дорогой. И собственно, не Дрвота, а эта дорога могла бы стать символом Эвиного развития. На общественных началах должны были провести дорогу от общежития до фабрики. Эва была в этой бригаде, может быть, несколько более активна, чем остальные. В грезах она уже представляла прекрасную автостраду: «Неужели настанет время, когда мы эти два километра побежим по сухой, асфальтированной дороге и ребят из соседних домов будут возить легко и быстро в детские сады и ясли?..» Она взялась за дело с таким воодушевлением, что ей удалось привлечь к работам солдат из ближней воинской части и создать еще одну бригаду энтузиастов, которые обязались помочь в строительстве дороги. Когда все было готово, чтобы начать работы, Эвин энтузиазм оказался излишним. По плану предполагалось провести дорогу не к фабрике, а напрямую — к ближайшему шоссе. Эва ничего не могла понять. «Не может быть, это ошибка, это исключено!» — доказывала она. С этой «ошибкой» она побежала к председателю фабричного комитета, тот в ответ только усмехнулся:

— А тебе-то что? Чего ты разбушевалась?

— Это обман! — кричала Эва. — Мы будем жаловаться!

Она так волновалась, что перехватывало дыхание, и поэтому не узнала Дрвоту; председатель презрительно ухмыльнулся:

— Даже если пожалуются десять таких нолей, как ты, никто не обратит внимания! Не суйся ты не в свое дело! Те, у кого есть машины, должны иметь связь с главным шоссе, но этого тебе никогда не понять!

И тут Эва узнала его; прежде чем он договорил, она все поняла. Карел Дрвота получил от фабрики квартиру еще до того, как женился. А сейчас только и говорили что о его новом красном «фиате». «Как он сказал? Даже если пожалуются десять таких нолей!.. Значит, я ноль? Ноль! Ненужный ноль. Никто. Я — один из нолей. Кто же остальные девять доверчивых дураков вроде меня?» Эва пробормотала что-то невразумительное и вышла из кабинета председателя профсоюзной организации.

И страх, который ей уже удалось приручить, сделать послушным домашним животным, который не давил больше, и она вздохнула свободно, сориентировалась, кое-чему научилась, — этот страх снова превратился в дикого зверя. И снова Эва и этот зверь подкарауливали друг друга, изучали, где у противника самое ранимое место, куда можно нанести удар. «Ничего я не хочу, — твердила Эва подругам, — чего вам от меня надо?» А они звали ее на танцы, смотреть телевизор, в кино, поехать на воскресенье домой. «И это все?» — спрашивала Эва, а девушки удивлялись: «Чего же ей надо?» Эва не знала, что ответить. А страх издевался над ней: «Разве ты можешь чего-то хотеть? Ты, ноль? Не лезь не в свое дело. Довольно и того, что ты есть, ведь кое-кто все-таки с тобой считается».

В прошлом году осенью, когда Эва и Жофия шли с автобусной остановки, около них на шоссе остановилась машина. Красный «фиат». За рулем сидел Карел Дрвота. Он быстро, словно за ним кто-то гнался, открыл дверцу:

— Садитесь, девушки, подвезу!

Эва не двинулась с места, а Жофия быстро вскочила в машину и протянула Эве руку:

— Иди сюда! Смотри, как здорово!

Эва покачала головой, но спутник Дрвоты, тоже мужчина лет тридцати, почти втащил ее в машину.

— Ну что вы стесняетесь! Сегодня мы с Карелом кое-что отмечаем, приглашаем и вас на рюмочку.

Эва еще никогда не ездила в легковой машине. Ей было удобно и мягко, она прислушивалась к шуму мотора, а весь