На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Мне удалось сохранять хладнокровие на протяжении почти семи часов непрерывного боя, убивая людей так близко, что слышал их дыхание, эвакуируя своих раненых собратьев, думая, что не доживу до рассвета, — и тут наконец утратил над собой контроль. Бежав по дороге, я был в ярости.

— Что вы делаете, черт возьми?! — заорал я. — Вы, тупые ублюдки! Фотографируете?! Да меня тошнит от вас!

Капитан штаба батальона схватил меня за плечо и велел успокоиться. Я вырвался. Майор Бенелли смотрел на меня с презрением, как будто я поступил некрасиво, испортив празднование победы.

Штаб начал постепенно расходиться; моя вспышка не прошла даром. Я посмотрел на трупы, разбросанные среди деревьев. Шесть или семь молодых людей, таких же, как мы, гладко выбритых и аккуратно одетых в брюки с заутюженными стрелками, рубашки с пуговицами и коричневые мокасины. Их серебряные пряжки на ремнях блестели. Они больше походили на программистов, чем на исламских боевиков. Вокруг тел валялись АК-47, гранатометы и груды гранат.

Один из убитых в смертельной хватке зажал две ручные гранаты, которые он собирался бросить через несколько секунд. Еще один труп стоял почти вертикально, пригвожденный к стволу дерева пулями из пулемета.50-го калибра. Третий боец выглядел так, как будто он умер от тысячи порезов — одна из неуправляемых ракет со стреловидными убойными элементами, выпущенная с «Кобры», отправила тысячи крошечных металлических осколков в каждый сантиметр его тела. Крови не было, только порезы, тонкие как бритва. Мы начали обыскивать их карманы в поисках сведений.

— Черт возьми, эти парни сирийцы!

У каждого из убитых оказался сирийский паспорт с официальной иракской въездной визой. Визы были проштампованы красными чернилами, а даты, места и причины въезда нужно было вписывать от руки. Каждый из погибших въехал в Ирак в первую неделю войны через пограничный пункт на сирийской границе. Причины, указанные в визах, были одинаковыми: джихад.

Я не испытывал радости, глядя на убитых нами людей, не испытывал удовлетворения, чувства победы или достижения. Но я и не был встревожен. Ко мне вернулось почти клиническое безразличие. Эти люди были взрослыми, которые сами решили оказаться здесь; я тоже был взрослым человеком, который по своей воле решил оказаться здесь. Они стреляли в нас и промахивались. Мы стреляли в них и не промахивались. Бой был честным. Тем не менее, я был рад, что мой взвод не находился здесь, чтобы увидеть, что они натворили. Иногда лучше этого не знать.

Когда я уходил, то позади меня раздался крик:

— У нас здесь живой!

Далеко за деревьями на траве лежал стонущий мужчина, одна из его ног была почти оторвана пулеметным огнем. Трава вокруг него была залита кровью. На мгновение морские пехотинцы посмотрели на меня, их взоры метались между моим лицом и пистолетом. Думаю, они думали, что я подойду и выстрелю ему в голову, как хромой лошади или акуле на рыболовном судне. Наконец, полковник Феррандо решил оказать помощь раненому и эвакуировать его, и я почувствовал облегчение. Два морских пехотинца перенесли его на носилках в кузов «Хаммера», и его быстро отвезли по дороге к месту сбора, где мы были накануне вечером.

*****

Я собрал взвод, и мы отошли по шоссе, — крайними, так же как тогда были первыми. Разведгруппы заняли свои места на оборонительных позициях, а ганни Уинн и я отправились на поиски сержанта Патрика. По дороге через поле мы оба молчали, озабоченные выходом из строя одного из наших командиров групп на всю оставшуюся войну, размышляли о глупости той задачи, что едва не стóила нам жизни, и были просто измотаны от огромной перегрузки адреналином. Над горизонтом поднялось Солнце, было прекрасное утро. В солнечном свете сверкала роса на траве, напоминая мне утренние тренировки на спортивных площадках в старшей школе.

Мы обнаружили, что за нашим приближением агрессивно, положив руки на бедра, наблюдает сержант-майор батальона.

— Доброе утро, сержант-майор. Где сержант Патрик?

— Откуда, черт возьми, я знаю?

— Его эвакуировали сюда несколько часов назад после того, как он был ранен. Что с ним случилось?

По сбитому с толку сержант-майору было понятно, что он понятия не имел о ранении Патрика. Он не участвовал в операции предыдущим вечером и был настолько не в курсе дела, что до сих пор не понимал, что происходит. Мы обошли его и продолжили поиски.

На пологом склоне холма мы увидели лежащую под пончо фигуру. Нога Патрика была забинтована, а на руке висела капельница.

— Как дела, Шон? — спросил я.

— Хорошо, сэр. Как дела, ганни? Как взвод?

— Все хорошо. Стаффорд получил осколочное ранение в ногу, но он в порядке. Рад, что ты можешь говорить.

— Вчера вечером вертолет не смог прилететь, поэтому приходится просто ждать здесь. Машина должна отвезти меня в полевой госпиталь.

Я рассказал сержанту Патрику о раненом сирийце.

— Он, вероятно, поедет с тобой. Ты не против?

— Если он не будет ничего вытворять.

— Не думаю, что он в состоянии что-то пытаться сделать.

Подошел заместитель сержанта Патрика. Руди эвакуировал Патрика накануне вечером, а затем вернулся, чтобы возглавить свою группу во время нашей второй попытки перейти мост.

— Черт, брат, плохо выглядишь, — произнес Руди с улыбкой. — Командир батальона всегда говорил, что ты похож на бродягу, и сегодня утром я бы сказал, что он прав.

Мы вчетвером смеялись и шутили, радуясь, что остались живы, и благодарные за то, что увидели Патрика, когда к нам подошел сержант-майор.

— Эй, шутники, убирайтесь отсюда и дайте сержанту Патрику побыть в одиночестве.

Я подумал, что он шутит, и посмотрел на него. Но он был серьезен.

— Валите отсюда, сержант-майор. Вы даже не знали, что он здесь, — произнес я.

— Ну, лейтенант, это неправильно… — Его голос стал потише. Уходя, он выглядел подавленным — вначале его не взяли на операцию, а потом он даже не смог проявить свою власть.

Мы собрали вещи Патрика и сложили в небольшую сумку все, что могло ему понадобиться в госпитале. Бойцы взвода по очереди приходили пожелать ему скорейшего выздоровления и шутить о бесплатной поездке домой, ранах на миллион долларов и прочем. Несмотря на их юмор, я знал, что парни были потрясены. Было тяжело видеть, как пострадал человек, которого все так уважали, и еще тяжелее было прощаться с ним. Громкие слова и шутки были прикрытием для сержанта Патрика, но внутри все страдали. Осторожно мы подняли его носилки на открытый грузовик и уложили его поудобнее — последний акт веры в боевого товарища. Затем мы