Плетущий небылицы - Виктор Ч. Стасевич

Через неделю – как раз трава уже поднялась, а весенние цветы начали уходить на покой – ротан, скрыга и попугай собрали бабочек и прощались с жителями Балки. Пожелания сыпались как из рога изобилия. Всяких вкусностей принесли целый мешок, но нашим воздухоплавателям пришлось от них отказаться – тяжело с собой таскать такой тюк. По этому поводу больше всех расстроился Джухли-Мухли, он с печалью в глазах окинул гору приятностей и лишь щёлкнул клювом. Неожиданно на проводы пришла Мулоха. Она скромно и тихо подошла к Тяю, протянула ему серый платок и сказала:

− Прости меня, Тяюшка, мне очень грустно без тебя. Вот тебе платок, сама вязала целую зиму из шёлковых нитей пауков. Удачи тебе и твоим друзьям. Я буду ждать.

Тяй опешил, наклонился, позволив ей повязать платок, и с силой ринулся ввысь (наверное, душа скрыги от радости чуток обогнала его телесную оболочку). На прощание он только и смог крикнуть ей:

− Я самый счастливый на свете. Жди нас!

* * *

Пространство и время сплелось в неразрывный

сгусток спиралей и витиеватых петель. И где-то

в этих немыслимых переплетениях нас кто-то

ждёт в надежде обласкать и обогреть, надо

лишь не проскочить этот поворот,

этот маленький уголок космоса,

чтобы не остаться в полном

одиночестве…

Танцующий павлин

Глава 1

Ветер был настолько надоедливым и бесцеремонным, что маленький Крындля из рода Усмехающихся ротанов поёжился на пороге своего дома и в задумчивости сел на крыльцо. Он облокотился о старые перила, с грустью посмотрел на одинокий кленовый листок, упавший в лужу. Ветер загнал красновато-жёлтого собрата по жизни к землистому краю и нещадно бил мелкими волнами. Сегодня последний день лета и, может быть, самой счастливой поры его жизни. Завтра придётся идти в школярий. Непонятное место с большим скоплением всякой нечисти и напастей. «И съедят меня коварные учителя, а остатками закусят старшеклассники», − думал маленький ротан. О зверствах старшеклассников и бессердечной жестокости преподавателей ему рассказал соседский мальчишка Штырля по кличке Тыр. Хотя такому обормоту верить можно с трудом, но Крындля всегда верил, всегда и всем, даже последним проходимцам, а таких было великое множество, ведь жили они у дороги. А как известно, по дороге шляется невообразимое количество существ, в том числе проходимцев, а также заходимцев, пробежанцев и других не менее значимых во всей округе. А вихрастый Тыр вызывал у малыша восхищение, может потому, что был старше его и школярий посещал уже целых три года. Родители отдали его на обучение раньше положенного срока в надежде, что Тыр сможет освоиться и преуспеть в науках. Надежды взрослых отпрыск не спешил оправдывать и с похвальным усердием просидел в одном классе почти три года. В этом году, третьем по счёту, закончилось терпение учителей и по совету главного советника они решили перевести его на следующий уровень. Видимо, обильные вливания в фонд школы, сделанные папашей Штырля, завидного колбасника с Хмельной улицы, возымели своё действие.

И вот завтра его, маленького ротана, поведут на заклание в это ужасное место. После четырёх лет в начальной обучалке, где добросердечная пышнотелая Ухля из рода весмирок кудахтала над каждым питомцем, оберегала от любой напасти, где они в основном читали сказки и проводили время на игровом поле, начнётся нечто безумное с целым сонмом бездушных учителей с твёрдокопытным названием «преподаватели». Дедушка Крындли, седолысый Храпень, очень возбудился по такому случаю и уже неделю как варил светящееся бурло для многочисленных гостей и просто прохожих, коих под вечер набьётся целый мох. Дедушка, конечно, знатный вареватель, но и не промах сам снять пробу до времени, поэтому последние дни он ходил, отсвечивая зеленоватой коростиной и изрядно навеселе. В чудесном расположении духа он давал безутешному внуку выверенные советы, каждый из которых вводил малыша в состояние кошмарного ужаса.

− Главное, Крыня, запомни: когда тебе засунут большую жабу под язык, не навали в портки, − усмехаясь приговаривал дед, − а то опозоришь весь наш род. И следи за клешнёй, чтоб не оторвали.

А сегодня утром за завтраком он неожиданно заметил, прожёвывая кусок копчёной месятины, что при порке не стоит заталкивать сковородку в штаны.

− Звону будет много, а воспитательное воздействие нулевое, что есть плохо, − в задумчивости добавил он, после чего, косясь на солнечный свет в слюдяном окошке, опрокинул очередную пендюрку с бурлом, блеснул кривым глазом и крякнул. − Продирает, но всё выходит в воздух, надоть побольше мухоморов, да покоряжестей, с основательными пятнами.

Последние слова малыш не сразу понял и принял на свой счёт, что привело его в особо толстое смятение. А дед ухнул филином и вновь скрылся у себя в чуланчике под лестницей, сейчас наверняка уснёт, издавая музыкальный храп. Интересно, на какую мелодию наведёт его эта последняя рюмка? Вообще-то, дед славился своим храпом, не зря соседи прозвали его Оркестр-в-дугу. Уж какие только мотивы он не исполнял. Один раз проезжий долговяз привязался к его бабке в попытке купить билеты на прослушивание столь великолепного исполнения восьмой симфонии Хряка, на что бабка скалкой отвесила тому оплеуху и ушла на кухню, не обращая внимания на почёсывание да оханье прохожего, а может захожего или проходимца, кто их сразу поймёт, у дороги всякое бывает. А долговязы могут быть разными, главное – непредсказуемыми.

Если говорить честно, то до сегодняшнего времени Крындля жил очень даже неплохо. Дед хоть был ворчуном, жгучим насмешником, но внука любил, да и сам в душе был жизнерадостным добряком.

− Ты чего расселся на крыльце, сырость вместилещем впитываешь? − малыш услышал голос своей бабушки Флуши. Он нехотя потёрся щекой о шершавые перила, но даже головы не поднял, а лишь тяжело вздохнув, пробурчал:

− Слушаю музыкальные перепевы комаров.

− Откуда осенью комары? Ты, Крыня, случаем, не заболел? − Бабушка не на шутку встревожилась.

− Нет, просто думаю о завтрашнем дне. От этого в голове целый комариный рой.

− А почему с такой печалью и грустью? Завтра будет самый яркий и знаменательный день в твоей жизни. Ты его будешь долго вспоминать.

− Надеюсь, не с оторванной клешнёй и не с жабой под языком.

− Откуда такие страсти-мордасти? Наверное, опять наш пузатый голован тебе напел? − Почему-то бабушка, когда сердилась, так называла дедушку.

− Да не-ет, это я сам…

− Рассказывай! Будто я не знаю нашего деда. Ух, как проснётся, я устрою ему взбучку, ух как я взлохмачу остатки его