Плетущий небылицы - Виктор Ч. Стасевич

– он их усилит. Поэтому мы сможем услышать любой голос, даже самого маленького первоклашки, а мы все его подхватим и дружно поддержим, то есть провозгласим начало учебного года! После чего немного прогорланим весёлое «Ура!». А потом стройными колоннами двинемся по указаниям.

После слов мэра директор школярия, нахмурившись и опустив голову, словно бык на вечеринке, двинулся в сторону первоклашек. Не доходя нескольких метров, он остановился, на мгновение замер, затем, выбрав себе жертву, нацелился на неё шариком микрофона и, не отрываясь, пристально буравя глазами, решительно зашагал к ней. На беду маленького Крындли, директор подошёл именно к нему, сунул в нос микрофон и скрипуче сказал:

− Ну, первач, начинай своё восшествие, пока ноги не скосили.

Малыш в испуге отпрянул от микрофона, но почувствовал дружную стену за своей спиной таких же обречённых первоклашек, не желающих участвовать в этом мероприятии.

− Не робей, − требовательно заявил директор. − Ну: «Здравствуй… солнечный… дом». Проще пареной репы, давай…

− Здравствуй со… со… с… − заикаясь, робко начал малыш, но Змыдень его оборвал:

− Я понимаю, что эта штука может усилить звук, но его надо всё-таки издать, это тебе не воздух портить за обеденным столом. Растеребись, очнись от икоты, смелее приступай!

Вокруг лениво засмеялись, отчего малыш совсем потерялся в смущении, но директор был неумолим. Он взял ротана за шиворот, слегка приподнял и чуть тряхнул. Крындля неожиданно для себя провалился в свой куцый пиджак, а когда выбрался, был похож на взлохмаченную болонку, и тогда, как в тумане, ухватился за микрофон и громко, срываясь на визг, крикнул:

− Здравствуй, сумасшедший дом!

Над площадью повисла тяжёлая тишина. Директор в испуге отдёрнул микрофон от малыша, с подозрением перевернул его, с удивлением потряс. Мэр, словно большая квочка, пытался продолжить речь, но тут школярную тишину разорвало грохотом смеха, шумом аплодисментов, весёлых задорных выкриков. В одно мгновение Крыня стал знаменитостью, хотя ох как он этого не хотел. Плоды своей популярности он ощутил через несколько минут, когда директор неистово бегал по площади, пытаясь остановить гомерический смех. Змыдень яростно рычал, изредка извлекая из себя вереницу слов, из которых становилось ясно, что это какая-то крысятина, а не первый учебный день. Обессиленный мэр сидел на ступеньках трибуны, утирался платком, хватаясь за бумажное сердце, почему-то висевшее на трибуне. А школяры с преподавателями радостно разбредались по классам. Дед блажил в окружении своих старых и новых знакомых, что это его внук и он ещё задаст перцу этим… только непонятно, каким этим? Заместитель директора, куценогий хлунни Долгопёр, отчитывал маму Крындли и его бабушку. Наконец страсти немного улеглись и первоклашек повели в классы. И вдруг со второго этажа высунулась разбойничья голова одного из старшеклассников, панциря по кличке Обормот, и он, радостно тыча толстым пальцем в сторону Крындли, заблажил:

− Вот она, наша крысятина!

Малыш Крыня шёл по мрачному коридору, по щекам текли слёзы, и он думал, что не случайно ошибся, всё так и есть. Школярий настоящий сумасшедший дом, настоящая крысятина! А может, тот переросток имел ввиду его?

Глава 3

Вновь пришёл день. Он не предвещал ничего хорошего. За окном моросил лёгкий дождик, серый, размазывающий остатки летней пыли по оконным стёклам. Ветер в надрывных порывах срывал пожелтевшие листья, а дорога раскисала на глазах. Придётся плестись по мылкой глине до самых Расторопок, где дорогу устилает старый булыжник времён эпохи Буйных заморочек. Бабушка, как обычно, суетилась у плиты, мама собиралась на улов, помогать рыбакам. Хорошая у неё работа, хоть и тяжёлая. Крыня мечтал, что когда станет большим, то обязательно пойдёт в рыбаки, будет носить тяжёлую рыбацкую робу, сильно пропахшую рыбой, большую парусиновую шляпу и громадную трубку, дымящую как пароход. Но это было так далеко в будущем, что оно, будущее, казалось нереальной дымкой над глюкнутыми болотами.

Наконец бабушка вытащила из духовки большой казан, открыла его, и на них пахнуло чудесным горохово-бобовым супом с копчёностями. Любимый суп Крыни, но сегодня ему было не до него. Страшные предчувствия в предвкушении ужасного дня буравили весь его организм, было только одно желание – зарыться в кучу прелых листьев, всё это полить жидкой глиной, а сверху посадить цветущий топинамбур. И чтоб никто никогда не смог бы его найти. Вот была бы благодать…

− Хватит пялиться в стол, − громкий голос деда прервал мечтания Крыни, − возьми ложку и поковыряй в тарелке, там ведь суп, а не огрызки от хвостов пасмурных мышей.

− Какие мыши, чистокровные свиные копчёности! − возмутилась бабушка.

− Я про то и говорю, − смиренно подтвердил дедушка. После вчерашнего он ещё до конца не пришёл в себя, хотя отсвечивал уже только слабым фиолетовым с лёгким сиреневым проскоком в глазах.

− А горох и фасоль с нашей грядки наваристые и злачные. Грех от такой похлёбки нос воротить, − не унималась бабушка.

− Бабуля, никто ничего не воротит, просто после вчерашнего дня мы все немного не в тарелке, − заступилась мама.

− Эх, всякое бывает в жизни, но это не повод отворачиваться от съестного, − бабушка немного успокоилась. − Да, я сегодняшнему деду не доверяю, поэтому мы в школярий пойдём все вместе.

− Мне же на работу! − воскликнула мама.

− Я не про тебя, я про себя, деда и Крыню. Малыш пока ещё маловат, поэтому на первых порах его надо водить в школярий, а дед сегодня как на сносях, еле ходит.

− Что значит еле ходит, я всё равно пойду и провожу сваво внука в этот расхлебрярий.

− Следи за словами! Мало того, что ты за столом, так ещё внука учишь всякой пропасти, − сердилась бабушка.

− В школярии его научат ещё не тому, − защищался дед.

− То школярий, а то старая охлобыста, − не унималась бабуля. − А ты, внучек, слушай вполуха, ешь за обе щёки, тебе сегодня целый день сидеть на производстве.

− И что они там будут производить? − усмехнулся дед. – Дырки в штанах?

− Мозги! − резко ответила она.

− Мне пора, − спокойно сказала мама, поцеловала малыша в щёку, встала из-за стола.− Всё будет хорошо, не слюнявься, через неделю сам проситься в школярий будешь.

Крыня лишь вздохнул, тоскливо посмотрел на неё, но ничего не ответил.

− Мы тоже скоро пойдём, − умиротворённо заявила бабушка.

После ухода мамы на Крыню натянули прозрачный дождевик, пятнистый берет первоклашки и повели по слизкой дороге. Ботинки скользили, чавкали, пытаясь слететь с ног. Было тяжело идти не только Крыне, но и деду с бабкой. Они кряхтели,