Нейроменеджмент. Как управлять людьми с помощью нейробиологии - Александр Алексеевич Енин

Рис. 23

Это объясняется тем, что разная чувствительность D2-рецепторов по-разному влияет на наше удовольствие от еды. Тем, у кого рецепторов меньше или наблюдается их дисфункция, приходится больше есть, чтобы добиться от нервной системы чувства удовлетворения. Из-за разной чувствительности дофаминовых рецепторов людям буквально приходится платить за норму счастья перееданием.

Еще более интересная история разворачивается с рецептором D4. Считается, что он отвечает за уровень удовольствия от достижений, связанных с «поиском новизны». Работу этого рецептора программирует ген DRD4. И все бы ничего, если бы DRD4 не выделялся необычайно высокой степенью полиморфизма. В переводе на обычный язык это значит, что он склонен к существенным мутациям, благодаря которым активно видоизменяется. Из-за этого в человеческой популяции этот ген присутствует во множестве вариантов, развивающихся параллельно друг другу. Уже сравнительно хорошо изучены те из них, которые связаны с повторением определенного отрезка нуклеотидов. Сейчас установлено существование мутации, при которой этот участок дублируется от двух до 11 раз. По этому признаку были названы соответствующие варианты гена или, как принято говорить в генетике, аллели: 2R, 3R, 4R… 11R. То есть 2R – это мутация с двойным повтором, а 11R – c одиннадцатикратным.

Проанализировав их распространенность, ученые выяснили, что чаще всего встречается вариант с четырьмя повторами – 4R. Он считается самым древним. Его находят во всех популяциях мира, хотя он наиболее характерен для народов, населяющих Европу. Чуть реже попадается аллель с семью повторами – 7R. Она в 10 раз эволюционно моложе 4R и примечательна тем, что реагирует на дофамин примерно вдвое слабее, чем вариант 4R.

Поскольку обладателям 7R приходится постараться, чтобы получить такое же удовольствие, как и носителям 4R, то они более склонны к рискованным вариантам поиска новизны. Например, к тому, чтобы отправиться в кругосветное путешествие, покорить горную вершину или поставить все состояние на красное в казино. Такие люди плохо переносят монотонный образ жизни, непоседливы и легко нарушают запреты, преграждающие им путь к удовольствию. Из-за такой разницы в реакции на дофамин вариант 7R даже назвали «геном авантюризма».

В ходе одного из исследований бразильские генетики нашли подтверждение тому, что ген авантюризма связан с миграцией народов. Проанализировав генотипы южноамериканских индейцев, они обнаружили, что в племенах, где люди вели образ жизни охотников-собирателей, «ген авантюризма» встречается чаще, чем у оседлых народов, издавна занимавшихся сельским хозяйством. Представляете, статистически установлено, что мутация гена, регулирующего чувствительность к удовольствию, предопределяет переход от оседлости к кочевому образу жизни у целых народов. Если такой ген встречается у одного человека, то общество его воспринимает как бунтаря. Если концентрация этого гена увеличивается во всей популяции – фермеры превращаются в кочевников.

Я рассказал вам историю всего лишь об одном гене, нескольких рецепторах и одном нейромедиаторе, но даже она показывает, насколько сильно биология предопределяет нашу суть, стремления и судьбу. Если разная чувствительность рецепторов дает такие поведенческие отличия, как склонность к ожирению и бунтарству, то представьте себе, как влияют на нашу личность остальные тысячи генов. Наше сознание, несомненно, играет какую-то роль для этой машины, но точно не ведущую, как думаем мы.

Глава 8

Самосознание

Зачем сознание мозгу?

Мы уже с вами выяснили, что сознание вторично. Но зачем тогда оно нужно мозгу?

Когда я начал разрабатывать концепцию нейроменеджмента, я понимал, что это ключевой вопрос и только дав на него ответ, можно погружаться в тему бессознательного и взаимопонимания между людьми. Но еще больше меня занимало другое: почему мы уверены, что первично наше сознание, а тело и мозг существуют, только чтобы служить нашей воле? Тысячи поколений людей сменяют друг друга, не подозревая о границах, в которых заперто их сознание. Ведь подсказки разбросаны повсюду. Каждый миг наша жизнь кричит нам в лицо: «Ты иллюзия!» Мы же этот крик не слышим, потому что все это время мозг бубнит нам в ухо: «Ты босс, ты босс, ты босс».

Взять, например, нашу память. Почему какие-то вещи я помню, а какие-то нет? Ведь никто у меня не спрашивал разрешения что-либо стирать. Ну ладно, я готов смириться, что права на редактирование есть у кого-то еще. Будем считать, что этот кто-то занимается уборкой. Но почему таких прав нет у меня? Я, знаете ли, тоже хочу устроить субботник своим воспоминаниям. Забыть того придурка на велосипеде, который сбил меня в парке или случайно обнаруженную царапину на машине, которая разрушила мою гармонию перфекциониста. Эти воспоминания управляют мной – как мне их стереть? Я этого хочу! Это мое тело, я его повелитель, почему кто-то за меня решает, что оставить, а что удалить?

Или другой пример – наши чувства. Почему нам бывает грустно или весело и где эти «грусть» и «веселье» находятся? Если у нас в сознании, то почему нельзя волевым усилием перестать грустить? Почему мы можем поднять руку, но не в силах приказать себе прекратить нервничать? Или, что еще хуже, влюбленность в кого-то. Кто проходил через это, знает, что логикой и самовнушением половодье чувств не унять. Его можно пережить, но не подчинить, громко сказав вслух: «Я больше не буду о тебе думать». Мы знаем, что никакие слова и убеждения здесь не помогут. Так в чем же дело? Где наш контроль над чувствами? Как-то эта ситуация не укладывается в концепцию, в которой мозг и тело призваны служить нашей воле, не так ли?

Давайте начистоту. Мы уже знаем, что мозг управляет нашим поведением с помощью врожденных потребностей и рефлексов. Но почему мы считаем, что все остальные наши желания вроде выбора работы или марки любимого кофе изолированы от бессознательной части мозга? Какие у нас есть доказательства?

Их нет. Мы принимаем как должное, что мозг вмешивается в нашу жизнь на уровне врожденных потребностей и рефлексов, но не допускаем даже мысли, что и вся остальная наша активность может быть так же автоматична. У нас нет доказательств, но есть стойкое убеждение. Откуда же оно берется? Ответа на этот вопрос у нас тоже нет… Все, что мы имеем, – слепая вера в собственную правоту. Не могут же наши ощущения нас обманывать!

ВРОЖДЕННЫЕ ПОТРЕБНОСТИ ГРУБО ВМЕШИВАЮТСЯ В НАШИ ОСОЗНАННЫЕ ПЛАНЫ, А РЕФЛЕКСЫ ТАК ВООБЩЕ ДАЖЕ НЕ ПЫТАЮТСЯ СПРАШИВАТЬ РАЗРЕШЕНИЯ.

Но позвольте, если бы мы всегда брали на веру то, что воспринимаем с помощью органов чувств, то до сих пор бы считали, что Земля плоская. У нас просто нет оснований думать иначе, ведь, когда каждый из нас смотрит под ноги, он явственно видит плоскость, а не шар. Да и разум подсказывает, что мы бы падали или ходили вниз головой, если бы Земля была круглой. Как же могло случиться, что сейчас, вопреки информации от наших органов чувств, мы уверены, что она круглая? Это знание стало следствием отказа от собственной интерпретации в пользу бездушных математических доказательств и эмпирических свидетельств (например, кругосветных путешествий). Да, они противоречат нашим наблюдениям, но такова цена объективности. То же самое применимо и к мозгу. Есть наши ощущения, и есть реальность. И они не обязательно тождественны друг другу.

Я вижу всю эту ситуацию следующим образом. Самосознание зачем-то нужно мозгу (позже мы обязательно ответим и на этот вопрос). Ему важно, чтобы его автоматические решения были удостоверены печатью «человеческой личности».

«Вы что думаете, у настоящего человека – у меня, или там, у Митеньки – есть личность, которая принимает решения? Это в прошлом веке так считали. В действительности человеческие решения вырабатываются в таких темных углах мозга, куда никакая наука не может заглянуть, и принимаются они механически и бессознательно, как в промышленном роботе, который мерит расстояния и сверлит дырки. А то, что называется “человеческой личностью”, просто ставит на этих решениях свою печать со словом “утверждаю”. Причем ставит на всех без исключения».

– ВИКТОР ПЕЛЕВИН. «T».

Мы начали главу с вопроса: «Если сознание вторично,