Нейроменеджмент. Как управлять людьми с помощью нейробиологии - Александр Алексеевич Енин

высокопроизводительный мозг, заставляя его самоактуализироваться и тем самым повышать информационную емкость самой платформы. То есть это взаимозависимый процесс: чем выше информационная емкость платформы, тем сильнее отдача от потенциала человеческого мозга. Чем сильнее отдача, тем выше информационная емкость платформы. Получается та самая автокаталитическая реакция. Благодаря ей несколько миллиардов лет назад произошла эволюция неорганических соединений в первый живой организм, а сейчас – переход от неразумного к разумному.

Только представьте, что это значит. Технологии, религии, культура, искусство и другие достижения человеческого разума – это не что-то запредельное, что можно противопоставить миру примитивных животных. Все это – такая же неотъемлемая часть эволюционного пути, как появление ДНК, многоклеточности, клеточной дифференциации, гормональной регуляции, возникновение программирования зародышевого развития и других изобретений, позволяющих жизни не просто выживать, но становиться более сложноорганизованной. Решая задачу развития биосферы от простого к сложному, эволюция создала платформу «Цивилизованное общество», благодаря которой жизнь смогла совершить очередной скачок в сложности и эволюционировать от неразумного к разумному. И нам в этом замысле отведена своя роль – не роль главных демиургов, а скорее агентов или даже строительного материала.

Если мое предположение верно, то смысл самосознания мы найдем на этапе физиологической реализации мозгом нашего стремления создавать платформу цивилизованного общества. Поняв его, мы осознаем и смысл самосознания, а вместе с ним – наши самые глубинные протомотивы.

Социальный договор, или создание цивилизованного общества

Начнем с того, что представим самое простое из возможных цивилизованных обществ. Для себя я использовал такой пример: необитаемый остров, где встречаются женщина и мужчина, выжившие после кораблекрушения. Что должно произойти, чтобы они сделали первый шаг к цивилизованности?

Изначально их ничто не связывает, они предоставлены самим себе и своим желаниям. Так как остров необитаем, у них нет никаких обязательств перед обществом, его моралью и законами. Нет у них и никаких обязательств друг перед другом – они только встретились. Сейчас это просто группа из двух человек, у которой есть два пути: варварство или цивилизация. Путь варварства понятен: мужчина начинает эксплуатировать женщину, после чего та, скорее всего, убивает его спящего. Путь цивилизации – это противоположный вариант: мужчина и женщина начинают договариваться между собой.

Действительно, нельзя представить себе цивилизованное общество, даже в самом примитивном, зачаточном виде, без каких-то договоренностей между его участниками. Стоит нашим женщине и мужчине о чем-то договориться, и они уже превращаются в нечто большее, чем просто группа. Это логично, ведь договоренность – это взаимное принятие обещаний, которые один человек дает другому. Давая обещания, мы порождаем принципиально иную форму взаимодействия. До этого масштаб влияния человека был ограничен его внутренним миром, где о своих целях знал только он сам. Теперь, согласовывая намерения с другими людьми, человек начинает определять не только свои действия, но и влиять на чужие. Это и наделяет группу первыми признаками цивилизованного общества.

Однако мы все понимаем, что обещания – это не просто информация. Это более сложный конструкт. Он подразумевает некий подтекст, если угодно – право давать обещания. Мы с разной степенью сомнения будем наделять им незнакомых, враждебно настроенных или просто подозрительных людей. Маловероятно, что это право получат люди, загнанные в угол или находящиеся в отчаянии. Само собой, не поверим мы и обещаниям тех, кто в наших глазах не собирается их выполнять или не имеет реальной возможности это сделать. Почему нам важно это понимать? Потому что, давая или беря обещания, мы не просто сотрясаем воздух, по сути, мы обмениваем свою веру в намерения другого человека на коррекцию собственных планов. Получается, что обещание одного всегда будет заключением договора между двумя.

Также мы знаем, что договор без последствий в случае его невыполнения теряет силу и признается ничтожным. Однако в социальных договорах, в отличие от юридических, эта ответственность не прописывается буквально. Мы о ней даже не говорим, интуитивно предполагая ее чем-то самим собой разумеющимся. Мы почему-то знаем, что если даем обещание, которое повлияет на решения другого человека, даже незнакомого, то без последствий нарушить слово не получится. И чем больше значат наши обещания для другой стороны, тем сложнее нам от них отступить.

Мы привыкли считать, что социальным договорам нас учит сама жизнь, но на самом деле мы с этим умением рождаемся и потом лишь учимся его применять. Механизм социальных договоров пропечатан эволюцией в нашем мозгу в виде набора психических рефлексов. Они закладывают в нас основы, позволяющие успешно договариваться друг с другом, независимо от пола, возраста и расы. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже, но все мы с рождения это умеем и именно таким образом повышаем уровень организованности группы, превращая ее в цивилизованное общество. Наше стремление к цивилизованности предопределено в нас силой эволюции, а не прочитанным учебником или административным законом. Оно появилось вместе с биологическим видом, вместе с эволюционным формированием мозга.

Такое положение дел кажется контринтуитивным, и это неудивительно. Человечество с рождения живет в парадигме своей исключительности, ставя себя в центр мироздания и придумывая трансцендентные теории собственного происхождения. Многие из нас до сих пор не могут смириться с тем, что от обезьян людей отделяет 1,5% генетического кода. Каково же принять идею того, что настоящий Демиург наших культур, научных достижений, величественных соборов, бесценных произведений искусства – не что-то запредельное, а все та же эволюция, которую мы до этого воспринимали как что-то непримечательное, связанное исключительно с выживанием и поиском партнера для размножения? Это, конечно, правда, но не вся.

Существует и другая ее часть. Есть врожденные потребности, которые толкают нас передать свои гены, а есть те, что помогают определенным образом влиять на мир. И если существование первых мы признаем, то вторые предпочитаем не замечать, потому что они и составляют наш образ мышления. А если наши мысли – это тоже рефлексы, то где же здесь мы сами?

Это сложный вопрос, поэтому давайте поговорим о котятах. Вы не задумывались, откуда берется чувство нежности и умиления, когда мы смотрим на детенышей разных животных? Вы же не думаете, что восхищаться плюшевостью и милой неуклюжестью тигрят, котят или совят вас научили в школе? Нет, это один из когнитивных рефлексов, запрограммированная мозгом реакция, которая продуцируется в наше самосознание в виде набора покровительственных чувств. Это такой же психический рефлекс, как и социальные договоры. Он не содействует конкретной особи выживать и размножаться, но он помогает определенным образом влиять на мир вокруг.

А что вы думаете о слезах другого человека, точнее, о чувстве сопереживания, возникающем в этот момент? Классики посвящали оды этому возвышенному состоянию, которое считалось прерогативой человеческой души и было призвано отделить нас от животных. К сожалению, они заблуждались. Сопереживание – такая же животная реакция, как и автоматическое умиление пушистыми зверятами. Эволюция запрограммировала наш мозг синтезировать целый букет нейромедиаторов в тот момент, когда мы сталкиваемся с чужими страданиями. На уровне эмоций, которые мы способны контролировать, реакцию на слезы можно демонстрировать по-разному, но на уровне чувств мы эту ситуацию переживаем одинаково. Я расскажу, как именно это происходит.

Возможно, для многих будет открытием, что сила нашего сопереживания определяется не столько уровнем чужого горя, сколько форматом наблюдения за ним. Концепция возвышения через сострадание, которую прививают многие учения, конечно, очень красива, но в реальности у сопереживания гораздо более утилитарный смысл. Чтобы увидеть его прикладной характер, достаточно сравнить свою реакцию на мучения одного человека и на страдания больших групп людей. Если вы проделаете этот опыт, то сразу почувствуете, как размывается острота сопереживания при увеличении масштаба горя. Мы способны сопереживать, когда видим происходящее своими глазами, когда оно находится в области наших возможностей, поэтому обливаемся слезами или пылаем яростью при виде издевательств хулиганов над трехногой собакой. Однако мы будем гораздо сдержаннее реагировать на страдания тысяч людей в далекой от нас стране. Бедствия одной собаки и целой страны вызовут у нас разный уровень сопереживания, и парадоксальным образом он будет снижаться вместе с ростом фактического масштаба горя. Поэтому страдания одного побуждают нас к немедленному действию, а страдания