Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он не знал, куда ему теперь идти.

Он сутки просидел на чужой лодке и разговаривал, и рассказал им то, что рассказал, и половину из этого рассказал не назло, а объясняя, и он сам к тому часу уже не помнил, где кончилось объяснение и началось другое.

И теперь он стоял по бедро в воде между двумя берегами и не мог выбрать ни одного.

Я взял его за локоть и повёл.

Он пошёл.

Я его вёл до варды за локоть, как ведут слепого, и по дороге он один раз попытался что-то сказать, и я не стал слушать. Не из жестокости.

Я в тот момент физически не мог выслушать ещё одну правду.

На варде ему никто ничего не сказал.

И это, я думаю, было хуже всего, что могли сделать, и никто этого специально не устраивал.

Просто двадцать человек отвели глаза.

Все двадцать. Включая Тавво, которому семнадцать.

Предводитель утонул на глубине по грудь.

Я это видел с двадцати метров.

Он не был ранен и он не дрался. Он выбирался, как все.

На нём был кожаный пояс.

На поясе — тот медный кинжал, который я видел утром на галечнике, и рядом ещё один, короче, и связка каких-то плоских штук, и мешочек.

Всё это вместе весило, я думаю, килограммов пять-шесть.

Шесть килограммов — это не смертельно. Шесть килограммов на поясе взрослого мужика в воде по грудь — это неудобно и всё.

Он поскользнулся.

Дно там песчаное, но у самого горба лежат камни, обросшие, скользкие как масло, и он на них встал и поехал, и ушёл с головой. Он вынырнул. Потом ушёл опять.

Я пошёл к нему.

Я не собирался его спасать. Я честно об этом говорю: я пошёл к нему, потому что он был предводитель и потому что живой предводитель стоит дороже мёртвого.

Я дошёл за сорок секунд.

Он к тому моменту вынырнул третий раз, и лицо у него было уже не соображающее.

Я схватил его за пояс.

За пояс — потому что мне надо было его развернуть, а разворачивают за пояс.

И начал отстёгивать.

Пряжка была костяная, простая, я такие видел на острове десятки раз, и она открывалась одним движением.

Он мне не дал.

Он схватил меня за руки.

Обеими, поверх моих, и стал их отдирать от пряжки, и делал он это не в панике и не бессознательно.

Он понял, что я делаю.

Он сообразил, что чужак пытается снять с него пояс, и решил, что чужак его грабит.

Мы боролись за эту пряжку секунд десять.

Десять секунд — это очень много, когда у человека вода в лёгких.

Он перестал сопротивляться на восьмой.

Я снял пояс на одиннадцатой, вытащил его на мелкое и качал его на песке долго, и Дулла потом сказала мне, что качать надо было не так, и была права. Он не задышал.

Я сидел на песке рядом с ним, мокрый, с чужим поясом в руках, и очень отчётливо понимал, что произошло.

Он умер, потому что не отдал пояс.

Не за остров, не за своих, не за добычу.

За шесть килограммов меди, которую он мог бы снять сам за одно движение, если бы понял, что я делаю.

Я думал, что мне будет что-то по этому поводу.

Мне не было ничего.

Я сидел на песке и вспоминал Кассо, утонувшего двенадцать дней назад в семистах метрах отсюда за медный кинжал.

Один за то, что хотел взять медь.

Другой за то, что не хотел отдать.

Три чёлна ушли.

Все три, с людьми, — их никто не преследовал, потому что преследовать было не на чем и незачем.

На берегу и на мели осталось человек тридцать пять.

Мы их не били.

Они сидели на песке Долгой отмели, мокрые, без лодок, без старшего, в шести километрах от посёлка, и делать им было решительно нечего.

Обратно мы шли часа три.

Не в Ниппу — в Каллу, в главную бухту, потому что прятать больше было не от кого.

Гребли восемь человек из двадцати. Остальные лежали на дне между банками вповалку и спали, и никто их не будил.

Я сидел на корме рядом с Кинтом и не спал, потому что не мог.

Он вёл варду и молчал первый час. Потом сказал:

— Я бросил проход.

Я кивнул.

Он подождал и сказал ещё:

— Из-за меня они взяли семерых.

Он был прав, и я это знал, и весь остров это знал, и на нём это висело потом ещё год.

Я мог ему сказать, что если бы он не бросил проход, нас бы взяли на площадке и Акар не дошёл бы до развилки, и утром на Саринте была бы вода, и они бы спокойно сидели у чаши, и посёлку не осталось бы ничего, кроме как вынести им на берег всё, что просят.

Я мог сказать, что он единственный за ту ночь принял решение сам, и принял правильное.

Я всё это ему сказал.

Он выслушал и кивнул, и я по лицу видел, что он ничего из этого не взял.

Тогда я сказал последнее, и вот его он взял.

Я сказал:

— Я тебе велел уходить к террасам.

Он кивнул.

— Ты не ушёл.

Кивнул.

— Правильно сделал.

Он посмотрел на меня.

И я сказал то, ради чего, наверное, все эти недели и были:

— Значит, ты уже не мой.

Он не понял.