Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

камне у сухой чаши, и сложилась она так: двадцать три человека мы потеряли в бою и четверых потеряли после, и вторых потеряли из-за решения, которое принял я.

И я тогда же сказал себе, что цена честная и что взяли мы дёшево.

Вслух я это, к счастью, не произнёс.

Произнёс это через день мужик из дома Тавы — тот самый, что первым влез со мной на крышу и потом плюнул мне под ноги.

Он подошёл, когда я сидел у чаши, постоял и сказал ровно то, что я думал, только в другую сторону.

Он сказал: ты взял дёшево.

Я не сразу понял и переспросил.

Он повторил и договорил, и вот это я записал в память дословно:

— Ты взял дёшево, потому что платил не ты.

Погибших считали на второй день. Двадцать три.

Их считали дважды и оба раза получили двадцать три, и во второй раз считал я, потому что мне надо было убедиться.

Двадцать три из двухсот десяти. Каждый девятый.

Я всех не назову — я к тому дню знал по имени человек сто тридцать из двухсот десяти, и это тоже цифра, которой я не горжусь.

Но тех, кого знал, я назову, потому что через два абзаца буду рассказывать, как заставил произносить имена вслух, и было бы странно потребовать этого от других и не сделать самому.

Кассо, девятнадцать. Третий сын в небогатом доме, плавал лучше всех, полез в воду за чужим и утонул за двенадцать дней до всего.

Марно, за сорок. Пастух. Поставил круг с водой на камень и не побежал.

Ханну, из охраны источника. Широкая добродушная морда, дважды наливал мне сверх нормы, и я его месяц подозревал зря и не успел ему этого сказать.

Ланно, двадцать. Из дома Тавы, в марте у него должна была родиться дочь. Просил в первую тройку — я поставил в третью.

Метти, тридцать восемь. Один из тех пятерых, что везли детей. Не отступил на смене, когда я скомандовал, и почему — я так и не понял.

Мерро, за сорок. Дом Пинда, жёлтая борода. Положил мне на порог вяленую рыбу в первую неделю и ничего не сказал. Приходил требовать назад варду. Лез на площадку третьим.

Санно, пятнадцать. Пращник. Хорошо плавал.

Ту́лло, шестьдесят четыре. Один из двух стариков, которых я поставил сторожить варду в Ниппе, потому что молодых было жалко. Он вышел с копьём против шестерых, его сбили в воду, и он час висел на камне у гряды в двадцати метрах от меня, и я его видел, и пошёл к детям.

Второй тогда выжил. Его зовут Ки́нну, ему шестьдесят один, и он два дня не помнил, какой день, а на третий вспомнил всё и рассказал.

Ла́ппи, за пятьдесят, из семнадцатого дома нижнего ряда. Тот пост я закрыть не смог, и её некому было увести. Имя её я узнал только на похоронах.

Остальных тринадцать я знал в лицо.

Двоих — только по домам.

Их не хоронили сразу, потому что рыть ямы в скале — работа на неделю, а неделю их держать нельзя.

Их снесли за седловину, к Тимбе, на тот самый склон, где я в свою третью неделю на этом острове насчитал сорок четыре ямки и по расположению кучек понял, что море так не работает.

Двадцать три новых ямки.

Одним рядом. Пятая кучка.

И вот тут я сделал то, за что мне неловко, потому что я это сделал не подумав.

Их хоронили, и Дулла вела обряд, и она дошла до места, где называют имена.

И я сказал: не надо.

Я сказал это негромко, но я стоял близко, и меня услышали человек двадцать.

Я объяснил — коротко, потому что не мог длинно.

Я сказал: их не взяло море. Их убили. Мы знаем кто, мы знаем когда и мы знаем за что.

Значит, имена можно произносить. Значит, надо произносить.

Я сказал это, потому что три недели назад стоял на этом же склоне и понял, что обряд, придуманный милосердными людьми, чтобы человек перестал ждать, работает как машина, стирающая вопросы.

Я был прав.

И всё равно не имел права этого говорить, потому что это был не мой обряд, и вёл его не я, и хоронили не моих.

Дулла на меня посмотрела. Двор молчал.

Потом она сказала одно слово, и я его разобрал, и это было «ладно».

Имена назвали.

И назвали не по одному разу, как положено, а как получилось: сначала главы домов, потом матери, потом дети, потом кто-то ещё, и через полчаса это перестало быть обрядом и стало тем, чем оно и должно быть.

Люди говорили друг с другом об умерших.

Впервые за двести лет.

Кассо назвали дважды: один раз Кинт, второй раз его мать.

Марно — четыре раза, и один из них — Пирри, которую никто не спрашивал и которая вышла в круг сама.

Метти — того из пятерых, кто не отступил на смене, — назвал его девятилетний сын.

Никто ему ничего не сказал.

Тридцать пять человек сидели на Долгой отмели двое суток.

Без лодок, без старшего, без воды. Мокрые, в шести километрах от посёлка, на голом песке.

Посёлок хотел их убить, и хотел серьёзно.

Ко мне пришли на второй день с этим требованием, и пришли не двое и не пятеро.

Пришло человек сорок.

Говорил за них мужик из дома Тавы — тот самый, что первым влез со мной на крышу и который потом плюнул под ноги и месяц со мной не разговаривал.

Он говорил недолго и говорил дельно.

Он сказал: их тридцать пять, нас сто восемьдесят.

Он сказал: у нас двадцать три ямки.

Он сказал: