Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он вообще ничего не сказал в тот день.

А на следующий, когда его вынесли на солнце и он смог сидеть, он посмотрел на меня и спросил — сипло, коротко:

— Кончилось?

Я кивнул. Он спросил:

— Кто?

Я сказал.

Он выслушал про варду, про горб, про заплату и про то, что предводитель утонул. И засмеялся.

Так же, как смеялся в первый день на пороге загона: тихо, коротко, без всякого веселья.

И сказал одну фразу, и Кинт перевёл, и я на ней сел.

Он сказал:

— Теперь и мне не вернуться.

Знак я показал ему на восьмой день.

Плоский камешек на шнурке, найденный в носовом сосуде: три концентрических круга и косая черта через них.

Он на него посмотрел и перестал улыбаться.

Первый раз за всё время, что я его знал.

Он объяснял долго, и объясняли мы это втроём — он, Кинт и Тисса, — и переспрашивали, и рисовали на песке, и я к вечеру собрал немного.

Знак — не его и не их. Тот, кто пришёл с лодками, носил его на шее, но он ему не принадлежал: так носят чужое клеймо, чтобы, предъявив, тебя пропустили.

Ставят его на восточном берегу.

Больше он объяснять не стал.

Точнее — стал, но объяснил одну вещь, и объяснил он её не про устройство мира, а про себя.

Он сказал: мы тоже носим шнур.

Я переспросил трижды, и трижды получил одно и то же, и на четвёртый раз он показал: их дружина не приходит и не берёт себе. Она приносит. А то, чего не хватило, записывают на них самих.

Я сидел напротив него на песке и очень медленно понимал, что человек, из-за которого мы потеряли двадцать три человека и сожгли верхний ряд, — должник.

Такой же, как мы.

Тот, кто пришёл нас грабить, грабил нас потому, что сам должен.

Я спросил его, кому.

Он посмотрел на меня, потом на море, потом опять на меня — и не ответил.

Он не отказался отвечать. У него не было слова.

Я потом полгода думал, чего именно у него не было — слова или знания, — и склоняюсь к тому, что и того и другого: он всю жизнь возил чужой счёт и ни разу не видел того, кто его ведёт.

Про орден я вспомнил на девятый день, и вспомнил не вовремя. Мы делили трофеи.

Медь, сети, горшки, инструмент, две козы, обсидиан из грузового сосуда — всё, что осталось после того, как отдали хозяевам то, что было наше.

Делили по кругу, по домам, и делили честно, и спорили до хрипоты.

И кто-то — не помню кто, кажется, из нижнего ряда — предложил отдать мне долю Акара.

Довод был простой и человеческий.

Дом Акарру сгорел. Хозяин лежит. Долю всё равно надо кому-то отдать.

А чужак месяц дрался, вытащил мальчишку, придумал канаты, разобрал крыши, отбил источник и не дал убить тридцать пять человек.

Ему.

Двор загудел одобрительно.

Я стоял и смотрел, как двести человек, среди которых семь недель назад мне давали два черпака воды и записывали это на глину, единогласно решают отдать мне самую большую долю на острове.

И у меня всё внутри встало.

В феврале двадцатого меня вызвали и сказали, что представление ушло.

Комиссия к тому времени уже отработала и вынесла заключение: действия командира группы соответствовали обстановке, оценка вентиляционной шахты как непроходимой обоснована данными, имевшимися на момент разведки, задача выполнена. Всё правда.

Каждое слово — правда, я это проверял потом сотню раз, и всё сходится.

Награду вручали в мае.

Про сам обряд рассказывать нечего: строй, зачитывают, выходишь, разворачиваешься. Я это видел раз тридцать со стороны и знал наизусть.

А изнутри оказались три вещи, которых я не знал.

Первая — вес.

Коробочка весит граммов сто пятьдесят, и она маленькая, и её кладут тебе в ладонь, и ты стоишь и держишь её, потому что убрать некуда: карманов на парадном нет, а сжать в кулак нельзя, она квадратная.

Вторая — чужая рука.

Тебе жмут её человек, которого ты видел два раза в жизни. Ладонь у него была сухая и очень тёплая, и он держал мою секунды на две дольше, чем положено по строевому, и смотрел мне в лицо, и я знаю, что он при этом ничего плохого не имел в виду.

Третья — что я в этот момент считал.

Я стоял в строю с коробочкой в ладони и считал: три минуты. Двадцать три минуты воздуха, отданный резервный баллон, восемь минут себе, три минуты опоздания.

Все эти числа сходились. Они сходились и в заключении комиссии, и сходились правильно.

Я вышел, развернулся и встал в строй.

К Лене я приехал в июне.

Дочери было тогда четыре с половиной, и она меня помнила, и она мне показывала рисунок, на котором был нарисован папа под водой с рыбами.

Лена в тот вечер спросила меня один раз.

Она спросила: Серёжа мучился?

Она назвала его по имени. Не «он», не «муж», не «Ерёмин» — Серёжа, как называла двенадцать лет.

Я сказал: нет.

Это была правда: он не мучился, он не был ранен, он до последней минуты говорил спокойно и по форме.

Она спросила ещё: он знал?

Я сказал: не знаю.

И это тоже была правда.

Она не спросила меня, кто приказал ему остаться на переборке.

Она не спросила, был ли у него приказ, что делать, если удержать нельзя.

Она не спросила, почему я опоздал на три минуты.

Она не спросила ничего из того, что я приехал ей рассказать.

Я приехал