Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я честно приехал сказать, и всю дорогу от Мурманска до Питера репетировал, и у меня было готово, и я даже знал, с какой фразы начну.

Я просидел у них шесть часов, ел пирог, смотрел рисунок с рыбами и уехал.

Я к ним ездил ещё два раза, в двадцать первом и в двадцать втором. Потом перестал.

Не потому, что тяжело.

Потому что каждый раз становилось всё труднее начать, а не начав, я сидел там как человек, который просто приехал в гости.

Я до сих пор ей не сказал.

Долю Акара я не взял.

Я объяснил это плохо и криво, и меня не поняли, и половина решила, что я набиваю цену, а вторая — что обиделся.

Я сказал: у меня нет дома.

Я сказал: доля даётся дому.

Я сказал: отдайте тем, у кого сгорело.

Настоящую причину я не сказал никому, и говорю её тут в первый раз.

Я один раз в жизни взял то, что мне дали за ночь, в которую я опоздал на три минуты.

Я взял это правильно, законно и по заслугам, и все были довольны, и никто ничего плохого не имел в виду.

И с тех пор я не могу.

А ещё я в тот вечер, сидя у чужого костра на чужом острове, поймал себя на одной мысли и от неё мне стало нехорошо.

Я пять лет считал, что виноват в одной вещи: в пяти словах, из которых не было выхода. Я эту вещь исправил. Я собрал правильную формулу, я отдал её Кинту, я заставил его повторить дважды.

А правильным оказалось её нарушить.

И если бы он её выполнил — я бы сейчас не сидел у этого костра.

Я сидел и очень отчётливо понимал, что не знаю, чего стоило моё правило и сколько оно стоит вообще.

Тисса нашла меня в тот вечер на террасах.

Я сидел на той же стенке, где мы сидели перед боем и где я сказал ей, что не успеем.

Она села рядом.

Мы просидели молча долго — мы к тому времени умели молчать вместе, и это, наверное, было единственным, что мы по-настоящему умели.

Потом она сказала:

— Ты уйдёшь.

Не спросила. Сказала.

Я не стал делать вид.

— Да.

— Когда?

Я показал на восток и развёл руками: не знаю. Скоро.

Она помолчала.

И сказала вторую вещь, к которой я не был готов совершенно:

— Я с тобой.

Я начал говорить, что нет.

Я начал говорить, что там неизвестно что, что там четыре дня гребли, что тут её мать, брат и дом.

Она меня выслушала и сказала одну фразу, и я замолчал.

Она сказала:

— Там мой отец.

И вот это было то, на что у меня не нашлось ответа ни тогда, ни потом.

Она не шла за мной.

Она шла туда же, куда я, по своему делу, и её дело было старше моего на четыре года, и оно было её собственное.

Я взял её за руку.

Мы просидели так до темноты, и ничего больше не случилось, и ничего больше не было сказано, и я не обещал ей остаться, и она не просила.

Мы оба знали, что я уйду.

Мы просто не знали, что я вернусь.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 26. Берег красного металла

Ветер сменился на семьдесят восьмой день.

Я это заметил раньше, чем кто-либо на острове, и заметил не потому, что умнее, а потому, что два с половиной месяца подряд каждое утро выходил на седловину и смотрел на воду.

Северный держался всё лето. Он гнал волну ровно, слева направо, и на нём с востока к нам не пройти гружёному — только порожняком и только вдоль цепи островов, с ночёвками.

А в то утро полоса ряби на воде лежала иначе. Ветер отпустил.

Я стоял на Тимбе и делал то, что делал всегда: считал.

И поймал себя на том, что составляю разбор.

Это, наверное, надо объяснить.

После каждой работы пишется разбор. Пишется не отчёт — отчёт пишется для начальства и врёт в обе стороны, — а разбор: что было задумано, что произошло на самом деле, где расхождение и почему.

Хороший разбор состоит наполовину из того, что не получилось.

Я сидел на камне на седловине острова, до которого не долетала ни одна радиоволна в истории радиоволн, и в голове у меня по пунктам складывался документ, которого никто и никогда не прочтёт.

Задача. Не допустить взятия поселения силами с моря.

Выполнена. Да.

Потери. Двадцать три убитыми, из них двенадцать боеспособных мужчин. Ещё четверо умерли от жажды после. Пятнадцать раненых, из них четверо не встанут. Сожжено одиннадцать домов. Стадо порезано наполовину. Три чёлна из пяти.

Противник. Из девяноста семи положено пятьдесят. Тридцать пять отпущены живыми. Двенадцать ушли на трёх чёлнах. Обе варды потеряны.

Вывод.

Я дошёл до этого места и остановился.

Дошёл не потому, что не знал вывода, а потому, что в строке «двадцать три убитыми» у меня стояло двадцать три, а в голове стояли Марно, поставивший круг на камень, Ланно, у которого в марте должна была родиться дочь, и Санно, которого я взял в лодку, потому что он хорошо плавал.

Хороший разбор пишется числами. Числа не помнят, кто просился в первую тройку.

Я эту графу так и не сумел заполнить как положено, и, наверное, уже не сумею.

А честный вывод звучал так: уничтожение группы не устраняет систему.

Мы положили