Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Тисса не обсуждала это вообще.

Она сказала мне на террасах, за два дня до того, три слова про отца, и после этого просто начала собираться.

Она собрала еду на пятерых, хотя нас было четверо, и на восемь дней, хотя мы шли четыре и обратно четыре, и вода — тридцать литров, и это оказалось единственным, о чём мы поспорили: я считал двадцать, она посчитала тридцать.

Права была она. У неё был мой же аргумент: считать надо не на переход, а на переход плюс неудачу.

Я спросил её один раз, что она будет делать, если найдёт. Она сказала:

— Посмотрю.

Я спросил, а если он живой и не хочет возвращаться. Она долго молчала. Потом сказала:

— Тогда я хотя бы буду знать, за что мне на него злиться.

Из всех разумных причин идти на восток, которые я перебрал за эти дни, её была самая неразумная и самая понятная.

Пирри поймала меня утром восьмидесятого дня, у самой воды.

Ей девять, она ниже моего локтя, и она единственная на острове, кто ни разу за всё это время меня не боялся. Она спросила:

— А как мы узнаем?

Я не понял.

Она объяснила: когда вы доплывёте — как мы узнаем, что доплыли.

И я стоял на песке с мешком в руках и понимал, что ответа нет. Никак.

Не будет ни звонка, ни телеграммы, ни отметки о прибытии. Мы отойдём от берега, и с этой секунды для двухсот человек на этом острове мы либо вернёмся, либо нет, и между этими двумя состояниями не будет ничего — ни промежуточного, ни уточняющего.

Четыре дня. Или год. Или никогда.

Я сказал ей, что мы вернёмся и она увидит лодку.

Это был единственный честный ответ, и он был ужасный.

А потом я подумал про Гуляева.

Сам не знаю почему. Вернее, знаю.

Потому что Гуляев жив.

Он уволился в две тысячи одиннадцатом, за год до моего выпуска, и живёт в Петербурге, на Гражданке, на пенсии.

Его номер лежал у меня в телефоне четыре года. Три с половиной тысячи километров и одиннадцать цифр.

Сначала я не звонил, потому что после «Аскольда» было стыдно — не перед комиссией, комиссия меня оправдала. Перед ним.

Потом стало поздно. Потом объяснять стало нечего.

А потом я просто не позвонил. Без причины, без обиды, без сюжета.

И вот теперь у меня нет телефона, нет номера и нет самого способа передать одиннадцать цифр через четыре с половиной тысячи лет.

Теперь у меня уважительная причина. Замечательная, железная, непробиваемая.

Легче почему-то не стало ни на грамм.

Товарищ капитан второго ранга, это была единственная простая вещь, которую я не сделал.

Все сложные я сделал.

Ночь перед уходом я не спал.

Не спал не от волнения: я вообще плохо сплю перед выходом, это профессиональное, и нам говорили, что кто спит перед работой, тот либо очень опытный, либо очень глупый, и различить их можно только потом.

Я лежал на крыше, смотрел в небо — в это невозможное небо без единого самолётного следа, к которому я так и не привык, — и гонял в голове списки.

Вода. Люди. Что забыли. Что не сказали.

И между двумя списками, ниоткуда, всплыло вот что.

Интервалы.

Я сел.

Я вспомнил серый плоский камень на циновке, и ямки, и чёрточки, и то, как я скользнул по ним взглядом и подумал «узор».

И понял, что меня царапнуло тогда и не отпустило двое суток.

Узор — это ритм.

Любой орнамент на любом горшке, на любой бирке, на любой циновке в любой точке мира строится на повторе. Раз-два, раз-два. Или раз-два-три, раз-два-три. Глаз ловит период за полсекунды, потому что орнамент для того и делается, чтобы глаз его ловил.

А там периода не было.

Там были группы. Разной длины. С промежутками между группами больше, чем внутри групп. Так не украшают. Так пишут.

Я пролежал до рассвета с открытыми глазами и досчитал до трёхсот тридцати, потому что это единственное, что помогает. Не помогло. —

Уходили на восьмидесятый день, в час после рассвета, на лодке Пияссы.

Своя варда осталась на острове — это я решил сразу и не обсуждал: варда — это двадцать одно место, и это единственное, на чём двести человек могут уйти, если через год всё пойдёт не так.

Пиясса взял нас четверых — меня, Тиссу, Тавво и Вирро — за четыре козьи шкуры, два мешка сушёной рыбы и обещание, что на обратном пути мы дадим ему воды.

Он выторговал воду вперёд на два года.

Всё-таки он был очень хороший торговец.

На песок вышел весь посёлок.

Вышел не для проводов — просто вышел. У нас так теперь.

Акара вынесли на носилках. Он сидел под стеной, серый, с рукой в тряпках, и, когда я проходил, поднял здоровую и сказал:

— Считай точно.

Я сказал, что буду.

Больше мы с ним не попрощались, и я думаю, что мы оба этого хотели.

Вирро я позвал накануне вечером.

Он подносил воду к лодке все три дня — молча, никем не назначенный, — и никто с ним по-прежнему не разговаривал.

Я остановился перед ним с мешком на плече и сказал первое, что за десять дней ему сказал человек на этом острове:

— Пойдёшь с нами.

Он посмотрел на меня и не ответил.

Я объяснил, и объяснение было не про милосердие: он единственный на Саринте, кто провёл сутки среди тех людей и разговаривал с ними, и