Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Разница — четыре рубля.

Я стоял и слушал этот скандал, и мне хотелось не заорать, а наоборот — чтобы он не кончался. Потому что мир, в котором самое страшное событие дня — это четыре рубля, был тот самый мир, ради которого всё и делается. Пиясса раскладывал лезвия. Это было правильно.

Товар был такой.

Шесть медных лезвий. Длиной с предплечье, черешковые, с двумя заклёпочными отверстиями. Красноватые, с зеленью в углублениях. Я взял одно и попробовал ногтем: мягкое. Мягче, чем мне хотелось, но твёрже, чем всё остальное, что тут есть, кроме камня. И, в отличие от камня, оно не крошилось.

Медное шило и два рыболовных крючка. Крючки Кинт взял в руки и держал долго.

Смола в глиняном горшке. Для лодок. По местным меркам — половина товара по ценности, потому что чёлн без смолы живёт три года, а со смолой семь.

Охра, два мешочка, красная и жёлтая.

Точильные камни, связка, на верёвке через дырку.

Брали они: сушёную рыбу, козьи шкуры, шерсть — и, что меня удивило, пресную воду.

Воду. У нас.

Я засмеялся вслух. Не сдержался.

Пиясса поднял на меня свой белый глаз и терпеливо объяснил через Кинта, что на четырёх островах цепи воды нет вовсе, а на Саринте она есть всегда, и все это знают, и он всегда берёт тут воду, и что тут смешного.

Я сказал, что ничего.

Он взял четыре питты. Мы отдали.

Впервые за всю мою жизнь на этом острове мы отдали воду просто так, потому что человеку надо, и не записали это никуда.

Считали мерным сосудом.

Никаких весов — весов тут нет и не будет ещё лет восемьсот. Есть глиняный сосуд с ободком внутри, и всё, что сыплется и льётся, меряется им.

У Пияссы их было два.

Один — для того, что он берёт.

Второй — для того, что он даёт.

Я это увидел на третьей мере.

Дело не в том, что я такой глазастый, а в том, что я месяц отмерял воду по двести миллилитров на человека и у меня в руках появилась привычка, которой раньше не было: я чувствую объём.

Сосуд, которым он отмерял нашу рыбу, был на палец глубже.

На палец. По ободку не видно — ободок стоял в обоих на одной высоте. Разница была ниже, в донной части: у «берущего» сосуда дно было чуть более пологое.

Литра полтора на меру. Процентов восемь.

Восемь процентов на всём обороте — это, если по-нашему, чистая прибыль торгового дома за сезон.

Я не стал ничего говорить.

Я взял оба сосуда, вылил из одного в другой на глазах у сорока человек, и на песок вылилось то, что не поместилось. И сел обратно.

Пиясса смотрел на мокрый песок. Потом на меня.

Потом сделал вещь, которой я не ожидал: он засмеялся.

Он смеялся долго, хрипло и с удовольствием, хлопал себя по колену, показывал на меня своим людям и что-то говорил, и его гребцы тоже засмеялись, и Кинт мне перевёл — с задержкой и неохотно, — что старик говорит: «Двадцать лет вожу. Первый раз».

И убрал глубокий сосуд в мешок. Совсем.

Дальше он торговал честно.

Он не обиделся, не оскорбился и не затаил. Для него это была не подлость, а профессия, и в его профессии тот, кто поймал, — уважаемый человек, а тот, кто не поймал, — покупатель.

Мы взяли четыре лезвия из шести. Пятое он подарил.

Он вытряхнул из мешка на циновку всё, что там оставалось, — крючки, моток шнура, костяную иглу, обломок пемзы, — и среди этого выпал плоский серый камень с ладонь. Он его подобрал, положил рядом с собой и стал править о него кромку медного лезвия. Туда-сюда, туда-сюда, не глядя, как человек делает то, что делал двадцать тысяч раз.

Я скользнул по камню взглядом.

На верхней стороне у него были ямки и чёрточки. Мелкие, частые, рядами. Я подумал: узор.

И отвернулся, потому что в этот момент Кинт спрашивал меня, брать ли шестое лезвие, и потому что у меня в голове сидело совсем другое.

Другое было вот что.

Я дождался, пока торг кончится и люди разойдутся, сел рядом с Пияссой и положил перед ним камешек на шнурке.

Три концентрических круга и косая черта через них.

Тот самый, который сняли с шеи у человека, командовавшего налётом. Я носил его в кулаке восемь дней.

Пиясса взял. Посмотрел одним глазом. И перестал жевать.

Он говорил долго, а Кинт и Тисса переводили, и я переспрашивал по три раза, и к вечеру у меня сложилось следующее.

Первое. Знак ему знаком. Он его видит каждый год.

Второе. Он не боится этого знака. Он с этими людьми торгует. Для него они — не разбойники, а контора. Плохая контора, жёсткая, но контора: она принимает счёт и выдаёт счёт, и с ней можно иметь дело, если приходишь с тем, что записано.

Третье. Носить этот знак может кто угодно, кому его дали на время. Пиясса сказал фразу, которую я потом полгода прокручивал в голове:

— Тот, кто вешает, не тот, кто носит.

Четвёртое. Стена есть. Он её видел. Не описывал долго: длинный дом на берегу, внутри вдоль стены — колья, на кольях — шнуры. Много. Он не считал.

Пятое. До этого места — четыре дня гребли на восток вдоль цепи, с тремя ночёвками. При таком ветре, как сейчас, — пять.

И шестое, ради которого стоило всё это затевать.

Я спросил, откуда медь.

Он показал рукой на восток и сделал жест, который я потом видел десятки раз и который означает «дальше, чем ты думаешь».

Медь идёт не с восточного берега. Восточный берег — только перевалка. Медь идёт из-за