Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Он выслушал до конца.

Потом сказал одну фразу:

— Меня они знают в лицо.

Он произнёс это ровно теми же словами, какими сказал мне десять дней назад, когда вызвался стоять на галечнике, и мы оба это услышали.

Я не простил его. Мне нечего было прощать: он не предавал, он говорил то, что думал, и оказался неправ, а это не преступление.

Я просто дал ему работу.

Иногда это одно и то же.

Кинт стоял у самой воды и держал носовой конец.

Мы всё, что нужно, сказали друг другу за два дня до этого, когда я вязал мешки, а он сидел рядом на корточках и молчал, а потом сказал: «Ты научил меня держать проход», — и показал подбородком на посёлок, на воду и на склон с пятью рядами камней, и добавил: «Проход тут».

Больше мы это не обсуждали.

Я оставил ему всё: очередь хранителей, счёт, наблюдателей на Кунде, зимнюю смену, порядок сигналов, места закладок с водой. Он половину переспросил дважды, потому что у него плохая память на числа и отличная на людей.

Уже когда я перелезал через борт, он спросил:

— А если ты не вернёшься?

Я ответил, что тогда всё это остаётся тем же самым, просто без меня.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость.

Я, наверное, и сказал.

Ниссо стоял отдельно, выше всех, на камне у стены обвода, чтобы видеть. Он не махал.

Он стоял и смотрел, опершись на палку, и я знал, что он простоит там, пока лодка не уйдёт за мыс, и, скорее всего, ещё час после. —

Пиясса пересчитывал нас перед отходом, тыкая пальцем, и на мне остановился.

Спросил что-то у Кинта. Кинт ответил.

Пиясса переспросил, поднял бровь и засмеялся — потому что на слух это имя для здешнего уха женское, и последний раз, когда над этим смеялись, был мой восьмой день на этом острове, и смеялся тогда Туло, и я тогда чуть не полез в драку от бешенства и унижения.

Я сказал сам, спокойно и по-местному:

— Курса.

Он записал узелком на шнурке.

Я на это смотрел и не сразу сообразил, что именно сейчас произошло.

Полтора месяца я воевал со шнурами. Я снимал шнур с волос пленного, я считал на нём узлы при луне, я объяснял двумстам людям, что четвёртый участок — это люди и что каждый узел на нём — чей-то ребёнок. Я вытащил из носового сосуда четыре таких шнура и смотрел на них до темноты, и на одном стояло одиннадцать.

А теперь сидел на песке и смотрел, как торговец завязывает узелок. Один. На мне.

Он не считал меня товаром и не имел в виду ничего дурного. Он вёл счёт, потому что человек, который возит людей и груз через море, обязан вести счёт, иначе он не торговец, а дурак.

Просто это было ровно то же движение.

Тот же шнур, тот же палец, тот же узел.

Я два месяца доказывал, что человека нельзя записать узлом.

Я стал узлом за одну секунду и не сказал ни слова. —

Утром, на песке, пока грузились, я подошёл к Пияссе.

Он сидел на корточках и правил кромку медного лезвия — того самого, шестого, которое мы не взяли, и он теперь доводил его для себя. Я попросил камень.

Он отдал не глядя.

Просто протянул через плечо и продолжил разглядывать лезвие на просвет.

Я спросил, откуда камень.

Он пожал плечами. Сказал — выменял. Давно. На берегу.

Я спросил, у кого.

Он ответил не сразу, потому что вспоминал, и вспомнил плохо: у кого-то, кто продавал всякое, лет десять назад или больше, и там таких было несколько, и он взял этот, потому что плоский и не жирный.

Хороший камень, сказал он. Ровный.

Я держал в руках плоскую серую плитку с ладонь величиной и толщиной в палец. Мелкозернистую.

Камень был не наш: на Саринте такого нет, у нас известняк и сланец, а этот был плотный, ровный, чуть маслянистый на ощупь, из тех, что хорошо держат кромку.

Нижняя сторона была вылизана до блеска: десять лет по ней ходило железо, вернее, медь.

А верхняя — нет.

На верхней шли ямки и чёрточки. Тремя рядами.

И одна грань была отколота.

Свежо. То есть свежо по камню: скол светлее остальной поверхности, кромка острая, не заглаженная, не запылившаяся до конца. Не десять лет назад. Может, год. Может, два. Плитка была больше.

От неё отбили кусок.

Я сел на песок и стал разбираться, и разбирался я как учили: сначала измеряю, потом думаю.

Ямки. Круглые. Одинаковые. Диаметром миллиметра три. Не выщербины и не следы работы: выщербина неправильная, а эти были круглые все до одной, одной глубины, сделанные одним инструментом с одного удара.

Чёрточки. Короткие канавки. Длина — ровно втрое больше диаметра ямки. Не «примерно втрое». Втрое. Я проверил на семи.

Промежуток внутри группы — в одну ямку.

Промежуток между группами — в три.

Промежуток между большими блоками — в семь.

Один. Три. Семь.

Я сидел на песке бухты Калла с этим камнем в руках, и у меня в ушах стоял звон, и я не сразу понял, что это не звон, а я перестал дышать.

Один к трём.

Точка к тире — один к трём.

Пауза между знаками — одна точка. Между буквами — три. Между словами — семь.

Это не орнамент. Это код Морзе.

Первая мысль была: совпадение.

Я её отработал честно, потому что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, и