Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Совпадение — это когда случайные ямки случайно легли в правильную сетку. Хорошо. Считаем.

На камне было двадцать три полных группы и половина двадцать четвёртой.

Чтобы двадцать три случайные группы случайно оказались валидными знаками из тридцати с небольшим, существующих в азбуке, — это уже натяжка.

Чтобы они при этом сложились в слова — невозможно.

Чтобы слова оказались русскими — я даже не знаю, как это считать.

И потом.

Морзянка — не природа. Природа не делает пауз ровно в три раза длиннее.

Кто-то взял плоский камень, взял точку опоры, взял костяное или каменное острие и выбивал. Двадцать три с половиной группы, тремя рядами, с выдержанными интервалами. Это часа три работы, если руки хорошие.

Три часа человек сидел и выбивал в камне сообщение.

И вот тут я понял вторую вещь, и она была страшнее первой.

Он его не прятал.

Для любого человека на этом море — для Пияссы, для Кинта, для Акара, для всех — это узор. Насечки. Такие же, как на бирке, как на горшке, как на весле.

Никто никогда не спросит, что это.

Никто никогда не сможет прочесть.

Кроме одного-единственного типа человека.

Это не шифр. Это фильтр.

Я вытер камень о колено, потому что Пиясса капнул на него водой, и повернул к солнцу, чтобы ямки дали тень. И начал читать.

Морзянку я сдавал на втором курсе. Зрительная связь, световая сигнализация, обязательный курс, мичман Бабичев, лысый, злой, с указкой.

Учат её не по точкам и тире. Точки и тире взрослый человек не запоминает.

Учат по напевам — по дурацким словам, где ударный слог тянется, а безударный короткий, и ты просто поёшь про себя.

Восемнадцать лет не пользовался.

Всплыло за две секунды, целиком, вместе с голосом Бабичева, который орал: «Товарищ курсант, пойте! Молча никто не принимает!»

Первая группа.

Одна чёрточка. Три ямки.

Я произнёс это вслух, тихо, по-русски, себе под нос — как считают, когда сбиваются:

— Тире. Точка, точка, точка.

«Баа-ки-те-кут».

Б.

Вторая группа. Одна ямка.

— Точка.

«Есть».

Е.

Третья.

Две чёрточки, две ямки.

— Тире, тире. Точка, точка.

«Заа-каа-ти-ки».

З.

БЕЗ.

Я поднял голову.

Вокруг меня грузили лодку. Кинт таскал мешки. Тисса укладывала воду в носу. Пиясса ругался со своим гребцом из-за смолы.

Обычное утро на песке.

Я опустил голову и стал читать дальше, и дальше пошло быстрее, чем я успевал произносить, потому что язык медленнее, чем то, что у человека внутри.

Точка, тире, тире, точка — «пи-лаа-поо-ёт» — П.

Точка, тире, точка — «ре-шаа-ет» — Р.

Точка, тире — «ай-даа» — А.

Точка, тире, тире — «ви-даа-лаа» — В.

Точка, тире — А.

ПРАВА.

Тире, точка — «ноо-мер» — Н.

Точка, тире — А.

НА.

Три точки — «си-ни-е» — С.

Точка, тире, точка, точка — «лу-наа-ти-ки» — Л.

А.

В.

Точка, точка, тире — «у-нес-лоо» — У.

СЛАВУ.

БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ.

Я знал, чем это кончается.

Я знал это с четвёртой буквы.

Эту фразу знает любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей в определённых зданиях, и она вбита в голову намертво, и я мог бы дочитать её с закрытыми глазами, не глядя на камень.

Я всё равно дочитал.

Второй ряд.

Точка, тире, тире — В.

Тире, тире, тире — «оо-коо-лоо» — О.

ВО.

С. Л. А. В. У.

ВО СЛАВУ.

Третий ряд начинался.

Одна группа читалась целиком. Одно тире.

«Таак».

Т.

Я прочёл её трижды и трижды получил одно и то же. Т. Не Д.

Фразу, которая начинается на «без права на славу, во славу», я знаю наизусть, и любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей, знает её наизусть, и кончается она словом, которое начинается на Д. Тут стояло Т.

За ним шла половина ямки.

И дальше — свежий скол: светлая, острая, необработанная грань поперёк третьего ряда.

Кусок отбили.

Может, случайно: уронили, ударили, зажали в мешке между медью и точильными камнями. Может, не случайно.

Он ходит сейчас где-то по этому морю, в чьём-то мешке, между крючками и пемзой, и его тоже кто-то держит под лезвием.

Я сидел на песке и держал в руках плоский серый камень, на котором человек, которого я никогда не видел, неизвестно когда, неизвестно зачем, костяным острием, три часа подряд, выбил половину фразы, которую в моём мире произносят вполголоса.

БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ Т…

Я знал, чем эта фраза кончается у нас.

Я не знал, кончается ли она этим здесь. И теперь уже знал, что не кончается: там стояло не то слово.

И вот это — что я знаю продолжение, а прочесть его не могу, — было хуже всего.

Я не один.

Кто-то был тут до меня. Был наш. Был из тех, кто работает так, чтобы о них не узнавали. И оставил на дороге метку — единственным способом, каким её прочтёт только свой, и никто больше, и ни за что.

Он не знал, дойдёт ли.

Он всё равно выбил.

А потом я сообразил ещё одну вещь, и от неё у меня внутри стало очень холодно и очень ясно.

Камень Пиясса выменял на берегу. На восточном. Лет десять назад или