Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я его выслушал до конца.

Потом сказал одно слово:

— Чем?

И показал на бухту.

Лодок у них не было.

Три чёлна, ушедшие на восток, я в тот момент считал ушедшими домой.

Я ошибался, и знал об этом заранее, и почему-то не сложил.

За два дня до того я спросил Вирро — единственного, кто провёл сутки среди них, — вернутся ли они. Он ответил не задумываясь и ответил не про войну.

Он сказал: за своими всегда приходят.

Я его тогда переспросил, и он объяснил: у них там считают по головам, как мы считаем по биркам, и человек, не вернувшийся домой, — это недостача, за которую отвечает старший. Не жалость. Счёт.

Я это выслушал, отметил и пошёл дальше, потому что у меня было двадцать три ямки и сухая чаша.

А через два дня чёлны вернулись.

Тридцать пять человек на голом песке без лодки — это не войско.

Это тридцать пять человек, которых надо кормить, поить и охранять, и каждый день их существования стоит нам людей и воды, которой у нас нет.

Убить их было бы разумно.

Я хочу, чтобы это было сказано ясно.

Убить их было разумно, дёшево и совершенно безопасно: они были без оружия, без сил и без воды, и это заняло бы час.

За это не было бы никакого наказания ни от кого, потому что наказывать некому.

«Товарищи курсанты, про то, что бывает после.

Бой кончается раньше, чем желание.

Это надо знать заранее, потому что иначе вы столкнётесь с этим неподготовленными и решите, что с вашими людьми что-то не так.

С ними всё так. Человек, который двое суток дрался и хоронил своих, не может остановиться по команде отбой. У него внутри всё ещё идёт бой, и ему нужно его закончить, а противника уже нет.

И тогда он находит противника.

Пленного. Раненого. Того, кто не так посмотрел.

И запомните главное: за то, что ваши люди сделают после боя, отвечаете вы. Не они. Вы.

Потому что во время боя они делают то, чему их учили, а после боя — то, что вы им позволите».

Гуляев. Я не помню, на каком курсе, и не помню, в какой связи.

Помню, что он это сказал, и помню, что тогда я решил, что это очевидно.

Я им отказал.

Я не стал произносить речей — во-первых, у меня и слов бы не хватило, во-вторых, речь тут была бы худшим из возможного.

Я сказал три вещи.

Первое. У нас двадцать три ямки, потому что они пришли.

Второе. У них будет тридцать пять, потому что мы пришли.

Третье. А потом придут те, кто считает нас обоих.

И показал на восток.

Меня не послушали.

То есть послушали, но не убедились: они разошлись, и через час стало известно, что человек пятнадцать собираются идти на отмель сами.

Их остановил не я. Их остановил Кинт.

Он вышел им наперерез с восемью и сказал одну фразу.

Я её услышал издалека и разобрал целиком.

Он сказал:

— Пойдёте — пойдёте мимо меня.

Ему было двадцать два.

Три дня назад он был лучшим лодочником посёлка и племянником хозяина.

Пятнадцать взрослых мужиков постояли, посмотрели на него и разошлись.

Вот тогда я понял, что всё уже произошло, и произошло без меня.

Три чёлна вернулись на четвёртый день.

Шли они странно: медленно, вразнобой, вдоль самого берега, и на носу переднего что-то торчало.

Я долго смотрел и не мог понять что, и понял только через минуту: ветка. Свежая, зелёная, воткнутая в носовую развилину.

Что это значит, я не знал.

Понял я не по ветке. Понял по человеку: с переднего чёлна на мелкое сошёл один, без оружия, и пошёл к берегу с раскрытыми ладонями, поднятыми на уровень груди, и шёл он медленно, чтобы все успели рассмотреть.

Вот это я прочёл сразу, потому что это читается одинаково везде и всегда.

Они пришли за своими.

Старшим у них был тот второй, о котором рассказывал Тавво: не тот, кто командует, а тот, кто считает.

Мы говорили с ним часа полтора.

Точнее, говорили Кинт, Вирро — которого я привёл специально — и я, а он в основном слушал.

Я отдал ему тридцать пять человек. Даром.

Без выкупа, без условий, без единой оговорки — просто сказал: забирайте.

Он мне не поверил.

Он полчаса искал, в чём подвох, и предлагал мне то одно, то другое, и я всё это время повторял одно и то же слово, потому что других не было.

А потом я сделал вторую вещь, и вот она была расчётом.

Я велел принести воду.

Ту самую, которой у нас не было: разведённую морскую с соком, по два глотка, которую двести человек пили четвёртые сутки.

Мы напоили тридцать пять пленных перед тем, как их отдать.

Из общего.

Мне это не простили года три.

Я это знал заранее и всё равно сделал, и вот почему.

Тридцать пять человек уйдут на восток и будут там жить.

И каждый из них до конца своих дней будет рассказывать одну историю.

Не про то, как их разбили — про поражение рассказывают неохотно и всегда неправду.

Они будут рассказывать, что на маленьком острове, где вода дороже меди, их напоили из общего перед тем, как отпустить.

Это дороже любой обороны.

Потому что оборона держит одну ночь, а такая история ходит по берегам двадцать лет и решает, к кому идти в следующий сезон, а к кому