Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я объяснил как мог, и суть была такая.

Человек, который выполняет приказ, — исполнитель. Хороший исполнитель — это очень много, и на них всё стоит.

А человек, который в нужную минуту нарушает приказ и оказывается прав, — это уже не исполнитель.

Это тот, кому в следующий раз приказ отдаёт кто-то другой.

Мы вошли в Каллу перед закатом.

На галечнике стояло человек шестьдесят.

Они стояли молча — не махали, не кричали, — и стояли они, я думаю, часа два, потому что варду видно с обрыва за час до подхода.

Первым, что я увидел, подходя, была Пирри.

Она стояла у самой воды, впереди всех, по щиколотку, и держала в руках пустой горшок.

Груз мы вытаскивали до вечера.

Всё, что они взяли в нижнем ряду: сети, горшки, инструмент, две козы, которых, кстати, вытащили живыми и которые потом ещё три года давали молоко.

И их собственный груз.

В носовом отсеке, в отдельном сосуде, запечатанном глиняной пробкой, лежало то, ради чего, я думаю, и стоило всё это писать.

Сосуд открывали во дворе, при огне, и вокруг стояло человек тридцать. Первым выкатился слиток.

Плоский, с ладонь, красноватый, тяжёлый — и по двору прошёл звук, которого я на Саринте не слышал ни разу за всё время. Не крик. Такое общее «ох», какое бывает у людей, увидевших слишком много денег сразу. Их было шесть.

На этом острове три медных клинка на двести десять человек, и все три наследственные. А тут в одном сосуде лежало столько меди, что хватило бы на двадцать.

Мужик из нижнего ряда протянул руку и потрогал слиток пальцем, осторожно, как трогают горячее. Потом отдёрнул и вытер палец о рубаху.

Дальше пошли шнуры.

Их развернула Тисса — я ей отдал, потому что руки у меня к вечеру не разгибались, и потому что она к тому дню читала узлы не хуже меня.

Она села на землю у огня, растянула первый и стала считать вслух.

Считала она медленно, ведя пальцем, как считают при всех, когда важно, чтобы слышали.

— Четырнадцать десятков и четыре. Три десятка и восемь. Один десяток и два.

Пауза.

— Шесть.

Это был наш.

Двор молчал, потому что наш шнур к тому вечеру знали все: его месяц назад разбирали при людях, и шесть узлов с человеческим волосом на четвёртом участке успели стать на этом острове чем-то вроде общей меры.

Она развернула второй.

— Четыре.

Третий.

— Три.

Четвёртый она разворачивала дольше остальных, потому что он был длиннее и потому что узлов на нём было больше.

Она дошла до четвёртого участка, до узлов с волосом, и стала считать, и на середине сбилась и начала заново.

Потом сказала:

— Одиннадцать.

Во дворе никто не сказал ни слова.

Мы полтора месяца жили одним числом. Шесть. Мы из-за шести дрались двое суток, сожгли верхний ряд и похоронили двадцать три человека.

А на земле у огня лежало четыре шнура, и на одном из них стояло одиннадцать, и остров, с которого его сняли, назвать было некому.

Последним из сосуда достали плоский камешек на шнурке.

С вырезанным знаком: три концентрических круга и косая черта через них. Не спираль в кресте — другой.

Я его показал всем, кого нашёл. Никто на Саринте такого не видел.

А Кинт посмотрел, показал рукой на восток и сказал одно слово:

— Стена.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 25. После прилива

Шесть суток на Саринте не было воды. Совсем.

Это надо сказать отдельно и сказать прямо, потому что иначе получается неправда.

Мы победили.

Мы отбили источник, утопили их варду, вернули семерых пленных, положили тридцать с лишним человек и разогнали остальных.

И шесть суток после этого двести человек пили морскую воду с растёртым инжиром, по два глотка, потому что пресной на острове не было ни капли.

Мы её отвели сами. Своими руками, ночью, ради того, чтобы победить.

Что мы делали эти трое суток.

Пили морскую. Не чистую — с солью много не выпьешь, а её там и так соль. Мы разводили: три части морской, одна часть сока из выжатого винограда и инжира, которого на террасах оставалось немного.

Помогало плохо. Но помогало.

Собирали росу. По ночам, при штиле и перепаде, на голом камне выпадает роса, и, если разложить на склоне все черепки и все шкуры, к рассвету наберётся литров сорок.

Сорок литров на двести человек — это ничто.

Мы всё равно собирали, потому что делать что-то лучше, чем не делать.

И ждали.

Первым умер ребёнок восьми месяцев из четвёртого дома нижнего ряда.

Не от жажды напрямую: у матери на четвёртые сутки пропало молоко, а разведённой морской грудному не дашь. Дулла двое суток мочила ему губы тряпкой и на исходе вторых сказала матери правду, и мать её ударила, и Дулла не отстранилась.

На пятые сутки умерла старуха из верхнего ряда, у которой сгорел дом и которая после пожара три дня отдавала свою долю внукам. Мы это знали. Никто её не остановил, потому что все делали то же самое, только меньше.

И на пятые же — двое из пятнадцати раненых, лежавших у Дуллы. Она сказала мне про них одной фразой, и в этой фразе не было упрёка, и от этого было хуже.

Четверо.

Мне их не записали ни в чей счёт. На Саринте не бывает такого счёта: люди умирают от жажды в сухой год, и это не чья-то вина, а погода.

Только в тот год погода была ни при чём.

Я эту арифметику сложил на пятый день, сидя на