Херонейский Лев - Titus

за приближением его отца с уверенностью в собственной правоте. По их разумению, македонский царь явно совершал роковую ошибку, первым бросаясь в атаку и отдавая им всё преимущество глухой обороны.

С позиции левого крыла, находившегося неподалёку от русла Кефиса, долина просматривалась почти насквозь от прибрежных ив до самого Херонейского акрополя. Подавшись чуть вперёд на чепраке, Александр жадно всмотрелся в действия сторон, ловя каждый момент. Завязка битвы разворачивалась прямо на его глазах…

Первыми в бой вступили их фракийские застрельщики: пешие агриане и лёгкая конница одрисов. Сблизившись с неподвижным строем афинян, они принялись осыпать тучей дротиков их сомкнутые фаланги. Наконечники со свистом вонзались в дубовые щиты-асписы, зычно тарабаня, словно град по крышам. Первые ряды врага качнулись, несколько воинов упали, но ощутимого урона этот налёт не принёс. Южане весьма быстро пришли в себя: навстречу фракийцам мгновенно высыпали их собственные застрельщики. Афинские псилы и пращники-сфендониты, взявшись за дело, метко били по агрианам и одрисам, обрушивая на них ответный дождь дротиков, камней и свинцовых снарядов. Свинцовые «орехи» с глухим треском дробили кости, и над полем взвились первые крики боли. Понеся потери, застрельщики македонян ещё больше разомкнули свой редкий строй, петляя в пыли и отвечая броском на бросок.

Взаимный обстрел продолжался довольно долго, пока тяжёлые таксисы педзетайров не подтянулись на нужную дистанцию. По команде командиров агриане и одрисы стали организованно откатываться назад, ловко ныряя в оставленные просветы между синтагмами. После этого началось главное развёртывание. Фаланга македонян начала смыкаться, перестраиваясь в сплошной, монолитный фронт. Тысячи длинных сарис, сверкавших на солнце остриями, синхронно опустились, превратив строи педзетайров в непроницаемый колючий панцирь. Под ритмичный чеканный бой барабанов и тоскливые переливы аулосов македонские таксисы двинулись на противника. За их спинами и над строем афинян градом снова полетели стрелы и камни, так что обстрел разгорелся с новой силой уже из глубокого тыла обеих армий.

Затем наступил тот самый короткий, вымораживающий душу миг тишины. Слышна была лишь сухая дробь тысяч шагов да глухие удары долетавших снарядов о бронзовые щиты. Последние десятки шагов были разменяны, и над равниной разнёсся оглушительный шелест, мгновенно перешедший в тяжёлый гул сотен ударов.

Столкновение их дальнего правого крыла с афинянами Хареса, Лисикла и Стратокла отозвалось по всей Херонее раскатистым металлическим звоном и треском ломающихся древков. Две живые стены фаланг сцепились в страшном лобовом противостоянии. На самом острие удара Александр разглядел вспыхивающие в пыли золотом царские шесты семейофоров, которые подсказали ему, что именно там находится его отец, ведущий в бой элитную хилиархию гипаспистов.

От грохота и рёва боевых кличей, накрывших долину, Антипатр и Парменион мгновенно подобрались, словно струны кифары. Напряжение передалось и животным: кони под полководцами забеспокоились, прижали уши и принялись нервно бить копытами по сухой беотийской земле. Под Александром тоже требовательно всхрапнул его вороной жеребец, перебирая ногами и рвясь вперёд.

— Тихо, приятель, тихо, — ласково похлопал он Буцефала по могучей, взмокшей шее, успокаивая его горячий нрав. — Нам предстоит сегодня дело куда важнее и шумнее.

Парменион перевёл хмурый взгляд с завязавшегося боя на центр и правый фланг эллинов. Фиванцы и остальные всё ещё стояли неподвижно, но по их рядам уже катилась гулкая волна готовности к бою. Впрочем, Феаген держал воинов на месте и в крепком кулаке, дожидаясь манёвра левого крыла македонян в выжидательной обороне.

— Вскоре и у нас всё начнётся, — веско произнёс Парменион, глянув на Антипатра и Александра. — Ждите своего часа, не торопите богов. А я поспешу к собственным людям — моё время наступает.

Не теряя больше ни секунды, он круто развернул коня, пустил его вскачь и быстрым галопом помчался к ожидающим таксисам педзетайров. Антипатр, Александр и Клит остались на месте. Храня молчание, они заворожённо глядели на гремевшую вдалеке сечу, где на противоположном краю долины закручивался первый узел великой битвы.

* * *

Филипп сражался на переднем крае, спешившись и оставив гетайров агемы позади. Вокруг стоял дикий шум, а пыль висела такой густой пеленой, что заволакивала целые таксисы. В этой серой мути они гарцевали с афинянами уже не первый десяток минут, словно два бешеных жеребца, деля кобылу при случке. Сам царь стоял во второй шеренге гипаспистов, орудуя копьём и направо-налево раздавая команды. Время от времени он рявкал что-то приободряющее вроде «Дави их, паршивцев! Вперёд, за Македонию!», но делал это скорее для вида и поддержания духа воинов. В действительности Филипп просто отыгрывал роль агрессивного и буйного дурачка, имея целью убедить этим афинян в серьёзности македонской атаки и заставить их уверовать в свой скорый успех.

Напротив него, за стеной асписов, метался напыщенный афинский стратег Лисикл. Он бегал позади своих рядов точно взбесившийся петух, захлёбывался яростью и орал плоские ругательства в сторону македонян. Их бой шёл примерно на равных. Гипасписты Филиппа и афинские гоплиты были вооружены практически одинаково: одноручными копьями-дори равной длины да круглыми дубовыми щитами, обитыми бронзой. Всё решали выучка, выносливость и напор.

Филипп работал копьём поверх плеч воинов первой шеренги. Отсутствие правого глаза, выбитого стрелой ещё под Метоной, давно перестало ему мешать. За годы войны он привык поворачивать голову чуть под углом и слегка пригибаться, чтобы не выставляться в полный рост и видеть всю картину боя единственным зрячим оком. Впрочем, не он один был здесь таким. Среди его парней и афинян встречались такие же псы войны, имевшие увечья и куда хуже. Здешняя земля буквально дышала войной. Живя по этому суровому закону, за сорок пять лет жизни и двадцать один год правления Филипп совершил почти двадцать походов, ни разу не оставаясь летом для передышки. Как он считал, лето для того и было создано богами, чтобы мужчины не сидели дома и не пялились на копошащихся в цветах жён.

Сощурившись, Филипп высмотрел щель между щитами и нанёс лихую серию уколов. Первый его выпад с хрустом скользнул по льняному панцирю противника, не пробив его, но вот второй достиг цели. Острый наконечник вонзился афинянину прямо в кисть, когда тот возвращал руку за щит. Враг дико заорал, роняя оружие,