Херонейский Лев - Titus

Но долго мучиться сомнениями им не пришлось. Всё быстро встало на свои места. Из густых клубов пыли на самом дальнем краю, где вела бой первая хилиархия гипаспистов, выбежали несколько семейофоров. На их высоких шестах ярким пламенем вспыхнула повязанная пурпурная ткань. Сигнальщики принялись бойко и ритмично махать ими из стороны в сторону, подавая знак левому крылу. Этот заветный цвет моментально оживил томившееся в ожидании войско. Пурпур — цвет царя. Замысел Филиппа сработал: афиняне заглотнули наживку.

— Начинаем… — вмиг выпрямился Антипатр, едва не подпрыгнув на спине своего скакуна. — Начинаем, Александр! Сейчас слово за Парменионом, но будь готов сорваться в любую секунду, мой мальчик! Жди второго сигнала от отца! — выкрикнул он напоследок.

С силой дёрнув поводьями, старый стратег галопом помчался к своим двум хилиархиям гипаспистов. В то же мгновение вся пехота и застрельщики левого крыла под началом Пармениона пришли в движение. По его сигналу трубачи приложили к губам бронзовые сальпинксы, выдув протяжную, раскатистую боевую ноту. Заслышав этот зов, всё их крыло шевельнулось и набрало ход, точно гигантская рука титана, медленно, но неотвратимо пущенная в смертоносный полёт навстречу врагу.

Прелюдия была недолгой. Первыми заговорили застрельщики. Обстрел на их крыле закипел с той же беспощадной силой, что и на правом, с той лишь разницей, что фиванские метатели оказались куда менее меткими, чем афинские псилы: их снаряды чаще со звоном отскакивали от выпуклой бронзы или катились по сухой земле. Когда македонские таксисы под прикрытием стрелков приблизились к врагу и начали образовывать единый фронт, воины Беотии, в отличие от афинян, не стали выжидать. Громыхнув по своим щитам копьями, они, к удивлению македонян, сорвались с места и с песней-пеаном на устах в честь Ареса кинулись в бой. Набрав разгон перед ударом, фиванцы с ходу врезались в сариссофоров Пармениона.

Равнину накрыл ошеломительный треск. Македонская фаланга встала супротив фиванской. Таксисы педзетайров держали этот страшный удар безупречно, намертво сдерживая напор противника, однако союзным иллирийцам пришлось несладко. Наследие великого Эпаминонда всё еще жило в фиванских рядах. Хотя их копья и уступали македонским сариссам, они тем не менее были заметно длиннее афинских, так что бой был тяжким испытаниям для иллирийцев. Под жестоким напором беотийцев их ряды сомкнулись и затрещали, умываясь кровью. Оценив угрозу, Парменион мгновенно сориентировался и приказал стрелкам перенаправить весь град дротиков и свинцовых слив именно на этот участок, чтобы сбить суровый пыл наступающих. Впрочем, на краю вражеского строя высился оплот, который было не так-то просто пошатнуть.

Это был легендарный «Священный отряд». Те, кто шаг за шагом вгрызался в македонскую линию как молосский пёс в кость. Эти парни держались с несокрушимым, почти безумным азартом. Они сходились с македонянами лицом к лицу, и среди общего грохота доносился их радостный смех: эти люди жили ради боя и принимали смерть как высшую награду.

Натянув поводья, чтобы удержать Буцефала, Александр перевёл взгляд на дальний край поля, где разворачивалась главная драма. Он видел сквозь марево пыли, как их таксисы и хилиархии медленно пятятся вверх по склону. Это выглядело завораживающе: огромная железная змея втягивала голову назад, а афиняне, размахивая асписами, летели за ней.

Находясь в диком угаре, они продолжали рваться вперёд за «бегущим» Филиппом. Центр эллинов также попал под чары мнимого успеха. Несколько отрядов коринфян и мегарцев инстинктивно потянулись за афинянами, увлекаясь влево с целью помочь союзникам добить македонского царя. Из-за этого зазор между левым флангом союза и центром увеличивался с каждой секундой, и заткнуть эту брешь южанам было попросту нечем: их центр увяз в мясорубке с налетевшими на них эпиротами, а фиванцы были не только скованы Парменионом, но и находились слишком далеко, чтобы что-то предпринять, не обнажив собственный фланг у реки. Как и пророчил отец, войско эллинов прямо на глазах разрывалось надвое…

И в этом круговороте близился их час. Тучи пыли, поднятые тысячами ног, окончательно накрыли равнину, скрыв конницу Александра от глаз южан. В одночасье вся пехота обеих армий сошлась в большом лобовом столкновении. Александр отчётливо видел, как страшившийся прорыва таксиса Кратера фиванский стратег Феаген дал сигнал и бросил в бой свои запасные лохосы. Парменион умышленно давил на фиванцев изо всех сил, вытягивая из них последние жилы и заставляя задействовать все силы.

Глаза Александра метались между рядами фиванцев и зияющей брешью в центре вражеского строя, которая ширилась с каждым мгновением. Его сердце колотилось где-то в горле, а ноги сами сжимали бока Буцефала. Заметив бешеное напряжение царевича, Клит обратился к нему:

— Смотри на отца, Александр, — негромко, но твёрдо произнёс Клит, перекрикивая шум битвы. — Не смотри на фиванцев. Смотри на правое крыло.

Александр впился взглядом в дальний край поля, но из-за поднявшейся пылевой завесы толком ничего не видел. Они ждали заключительного куплета в этой оде, который так и не наступал. Сигнал от Филиппа запаздывал, хотя Александр собственными глазами наблюдал именно то, о чём накануне говорил отец.

— Бегут! Калека бежит! Гоните их до самой Македонии! — донеслись сквозь суматоху и грохот боя безумные, торжествующие крики левого фланга эллинов.

Ослеплённые призрачной победой, афиняне поставили на кон всё, лишь бы сломать и повергнуть македонского царя. Они не замечали, насколько сильно вытянулись вперёд, выгнувшись, точно острая дуга. В результате прямо посреди фронта союзников образовался колоссальный разрыв. Сначала шириной в какой-то десяток шагов, затем — в несколько плетров, а теперь — в добрые пять стадий. В этой огромной пустой бреши колыхалась лишь примятая трава да валялись брошенные в спешке плащи. Это была она. Зияющая, смертельная рана на теле эллинской армии. Время утекало сквозь пальцы, словно беотийская пыль. Александр чувствовал: афиняне не могли бежать за отцом до самой Элатеи. Рано или поздно Лисикл или Харес поймут, что их просто водят за нос, отдадут приказ остановиться и перестроятся. Если промедлить ещё хоть минуту — капкан не закроется никогда.

Александр ещё раз метнул отчаянный взор на дальний край, туда, где