Херонейский Лев - Titus

и в ту же секунду третий, молниеносный удар Филиппа пришёлся ему точно в щёку рядом с носом. Как только афинянин рухнул на землю, стоявший позади убитого напарник шагнул в первую линию и попытался отомстить за него ядовитым выпадом.

Тяжёлое копьё со свистом чиркнуло над головой царя. Филипп едва успел уклониться, приняв этот удар на наплечник железной кирасы. Металл гулко звякнул, и его плечо отозвалось тупой болью. Не теряя секунды, Филипп коротко хлопнул по плечу переднего гипасписта и крикнул ему на ухо подсказку. Тот быстро понял манёвр: через мгновение воин своим щитом отбил копьё афинянина в сторону, а Филипп из-за его спины нанёс глубокий боковой укол врагу в шею, не прикрытую бронёй.

До уха Филиппа донёсся лишь звук кровавого бульканья, после чего тело их недавнего врага рухнуло вниз. Не успел он тому обрадоваться, как в паре шагов от него закричал воин первой линии. Филипп на миг скосил глаз и увидел гипасписта, которому афинское копьё вонзилось в бедро. «Как ты вообще умудрился подставить ноги, олух?» — с искренним недоумением промелькнуло в его голове, но закончить мысль он не успел.

В ту же самую секунду Филипп сам попал под раздачу. Словно небесный гнев Зевса, ему в шлем прилетело что-то довольно увесистое. Резкий, страшный удар встряхнул его голову. Звонкий свинцовый «орех», выпущенный афинским пращником, с грохотом врезался прямо в купол его шлема. Металл жалобно звякнул, да так, что Филиппа с силой толкнуло назад. В ушах мгновенно зазвенели струны, но, к счастью, зрение не пропало и ноги удержали тело. Стоявший в третьей шеренге воин сработал слаженно и без лишних слов: цапнув оглушённого басилевса за лямку, он с силой увлёк его назад, заняв место царя во второй линии.

Мотнув головой, Филипп быстро пришёл в себя и упёрся взглядом во вражеские ряды. Там, чуть позади афинской фаланги, он приметил пращников. Один из них, сообразив, в кого только что попал его свинцовый «орех», орал на всю долину как умалишённый, захлёбываясь от восторга:

— Я подстрелил македонского калеку! Я подстрелил самого царя Филиппа!

На это заявление Филипп лишь сплюнул на землю. Он сейчас был похож на покрытого пылью циклопа, но этот «орех» его довольно повеселил. Внезапно расхохотавшись, он грозно потряс окровавленным копьём в сторону пращника:

— Я тебя запомнил, сука! Молись богам, чтобы тебя убили в бою, засранец, потому что если попадёшь в плен — мы с тобой пообщаемся лично!

После ответа Филиппа дерзкий афинянин не захотел угомониться, а распалился ещё сильнее:

— Пошёл нахер, Филипп, сын Аминты! Слушайте меня все: я подстрелил царя Филиппа! Я подстрелил царя Филиппа! Если он ещё раз высунет свою башку, я стану Цареубийцей! — гордо завопил паршивец на всю округу.

Соратники пращника и афинские гоплиты моментально хором поддержали парня, обрушив в адрес македонян и лично их царя ещё больше ругательств. От этой совершенно неспортивной наглости афинян Филипп почувствовал, как злость наливает его лицо. Он хотел снова ответить этому сраному щенку, но их словесную перепалку оборвали. Кто-то сильно и требовательно хлопнул царя по наплечнику. Филипп резко обернулся, готовясь любому врезать по лицу, кто встанет на пути, однако увидел протиснувшегося сквозь плотные ряды Павсания.

Соматофилак склонился к самому уху басилевса и, перекрывая рёв битвы, выдохнул:

— Мой царь, время! Прошёл ровно час.

От этих слов глаза Филиппа расширились, а на усах расплылась тонкая хищная усмешка. Он тут же развернулся и зашагал на выход из строя. Продираться сквозь фалангу не пришлось: гипасписты при виде своего басилевса сами собой расступались, давая ему дорогу.

Вскоре Филипп вышел из плотных рядов хилиархии. Здесь, в относительно безопасном тылу, стояли семейофоры с высокими шестами, увенчанными золочёными львами и лучистыми солнцами, сновали курьеры, бегали фракийцы с дротиками и выжидали остальные соматофилакты из его штаба. Оказавшись за чертой толпы, от которой разило сухой пылью, кровью и мужским потом, Филипп первым делом распутал кожаные завязки и сдёрнул с головы шлем. Тот выглядел паршиво: прямой прилёт свинцового снаряда оставил глубокую вмятину на куполе, а пышный гребень был напрочь снесён и теперь висел, точно грязная пакля, на одном честном слове. При виде этого непотребства Филипп озадаченно покачал головой, хоть про себя искренне порадовался, что его собственная черепушка осталась цела.

— Проклятье, он же обошёлся мне в пятнадцать золотых статеров! — вздохнул царь, взяв искорёженный шлем под локоть и опершись на древко копья. Его зоркий глаз впился в Павсания: — Ты точно уверен, что час миновал?

— Каждую секунду считал, мой царь, — чётко ответил телохранитель.

Филипп кивнул и ткнул копьём в сторону своего коня, стоящего неподалёку, через спину которого был перекинут щит на ремнях и пузатый бурдюк.

— Павсаний, принеси мне сосуд с вином, — скомандовал он и стал крутить головой, въедливо оценивая обстановку по всему фронту.

Соматофилак на миг замешкался.

— Но, царь… Во время боя?..

Филипп смерил его тяжёлым взглядом единственного глаза:

— Закрой рот и дай мне промочить горло! — перебил его царь хмурым, не терпящим возражений тоном. — Я сейчас сдохну от этой жары. И вообще, мне надо подумать!

Павсаний шустро побежал к коню, а Филипп снова повернулся к линии фронта. Картинка вырисовывалась у них интересная. На его участке гипасписты и афиняне бились на равных, но вот левее таксисы педзетайров со своими длинными сариссами уже начинали откровенно теснить эллинов, вооружённых короткими копьями. Трупов в афинских доспехах там валялось заметно больше. Однако в план Филиппа вовсе не входило уничтожить афинян прямо сейчас. Если смятый левый фланг эллинов обратится в бегство слишком рано, то остальная часть коалиции просто организованно отступит к акрополю или уйдёт через Кератское ущелье. Ему же требовалось намертво захлопнуть капкан над всей их армией сразу, чтобы закончить эту войну одним ударом.