В пекле немецкого логова - Александр Александрович Тамоников

Собака, поняв, что ей больше ничего не дадут, тявкнув, отстала.

— Сейчас всем тяжело, даже таким вот дворнягам, как эта, — вздохнул Зубов и, помолчав какое-то время, добавил: — У меня в детстве было целых две собаки. Отец был большим любителем поохотиться. Он их с собой всегда брал, когда в поле шел. Всегда с добычей возвращался. То зайца, то куропатку принесет…

И снова замолчал, задумавшись о своем прошлом. Глеб тоже молчал, но теперь он уже думал не о матери, а о том, что ждет их с Зубовым впереди.

До Кельце, несмотря на небольшое расстояние между ним и Бодзентыном, добирались часа три. И дело было не только в самой дороге, которая была так разбита осенней непогодой, а потом так подмерзла за ночь, что лошадь еле тащила телегу по всем этим ямам и колдобинам. Глеб и сам не очень-то торопился попасть в город, хотя и понимал, что времени на выполнение такого сложного и опасного задания у них с Зубовым не так уж и много.

Во-первых, понукающий лошадь и спешащий крестьянин мог бы привлечь к себе внимание людей, которых в это время на дороге было не так уж и мало. Нынешние крестьяне, которые ездили в город по своим нуждам (а это в основном по делам продажи или какой-то покупки), не имели привычки торопиться. Время было не такое, чтобы спешить. Торопливость нынче не приветствовалась и казалась подозрительной и гражданскому люду, и тем более военным патрулям, которых немцы расставили на всех дорогах, ведущих к Кельце.

Во-вторых, Шубину нужно было время, чтобы свыкнуться с тем образом старого поляка, роль которого он сейчас играл. А дорога как раз и была самой подходящей для репетиции сценой. В сторону города шел и ехал самый разный люд. Но в основном, конечно, старики, дети и подростки. Молодых мужчин было совсем мало. Да и те выглядели изможденными или имели какой-то физический недостаток, так что совершенно не привлекали внимания патрульных.

Надо сказать, что дорогу, по которой проезжали Шубин и Зубов, патрулировали в основном полицаи из местных. Немцев видно вообще не было. Очевидно, фашисты, уже предчувствуя свое скорое отступление, были заняты охраной своих военных объектов, грабежами и вывозом из этой части Польши людей, которые могли бы еще пригодиться рейху в качестве рабсилы. Во всяком случае, до самого блокпоста на въезде в город разведчики не встретили ни одного немецкого солдата. Но и от полицаев, состоящих из поляков, не стоило ждать ничего хорошего.

По дороге они посадили к себе в телегу пожилую полячку с девочкой лет семи и одноногого мужчину на костылях. Женщина, как сама она сказала, была из гмины Свента-Катажина. А мужчина шел из Крайно-Парцеле. И в той, и в другой гмине, несмотря на то что обе они были недалеко от Кельце, был страшный голод. Женщина, которая была теткой девочки, рассказала, что ее сестру отправили в Германию на работы, но она успела отправить свою дочь к ней в деревню. Теперь, когда и в деревне стало совершенно нечего есть, Агнеша (так звали женщину) решила вернуться с девочкой в город и поселиться в квартире сестры.

— Может, найду какую-нибудь работу и смогу хоть как-то прокормить нас с племянницей, — рассказывала она Шубину. — Все, что мы сумели с ней вырастить за лето, забрали полицаи, — пожаловалась она. — Немцы весь скот, который по дворам еще у кого остался, собирают и тоже, как я слышала, угоняют на запад.

— Ох, все так, все так, — играя свою роль старика Петра, сочувственно качал головой Глеб. — Вот и у нас с сыном тоже, кроме соли, ничего в запасах не осталось. Да и та была до времени мной припрятана. Как знал, что понадобится. Вот только не знаю, смогу ли продать ее в городе или хотя бы обменять на муку.

— Э, старик, — вступил в разговор одноногий мужчина лет сорока. — Ничего ты в городе сейчас не продашь. Еще два месяца назад можно было что-то или купить, или продать. А сейчас… — Мужчина понизил голос и, наклонившись ближе к Шубину, добавил: — Немцев скоро погонят из города. Да и из Польши тоже. Вот они и метут все, что еще можно с собой увезти. А как тут люди зиму будут зимовать, их и вовсе не интересует.

Выпрямившись, он покосился на Зубова, который с безучастным видом сидел рядом с ним, и поинтересовался у него:

— А тебе, парень, сколько лет?

Зубов даже ухом не повел. Как сидел, уставившись в одну точку перед собой, так и остался сидеть, словно задумавшись над чем-то. Зато Шубин вместо него ответил мужчине:

— Глухонемой он у меня, сын-то. Ничего не слышит и говорить не говорит. Родился такой.

— Вона как! — протянул поляк. — То-то я думаю, отчего его такого крепкого да молодого еще не угнали на работы на Неметчину.

— Хотели, да я уговорил, — ответил Шубин, вспоминая рассказ старого Петра и подражая ему в интонации. — Отдал за него молодого жеребчика. А кобылку старую оставил. Кому эта кляча нужна? Одна кожа да кости. Да и не прокормил бы я двух лошадок в такое-то время. Да, тяжело сейчас. И в деревне, и в городе тяжко люду приходится.

— Вот и я говорю, скоро легче будет. Попрут немцев-то, — снова наклоняясь к Шубину, произнес мужчина. — Слышал, что Советы уже в Опатуве и в соседних с ним селах стоят. Силы собирают, чтобы, значит, наступать и гнать немчуру. Слыхала, тетка?

Агнешка, опасливо покосившись на мужика, только молча покачала головой. И отвернулась, что-то шепча девочке и поправляя на ней сбившийся с головы теплый платок.

Шубин тоже промолчал, не стал развивать тему. Говорить о таких вещах с незнакомыми людьми было себе дороже. Кто знает, кто этот мужик есть на самом деле — Кшиштоф-сапожник, как он сам представился, когда садился к ним в телегу, или же гестаповский шпион из Свентокшиской бригады. Глеб прекрасно помнил слова старого Петра, что эти «борцы за свободу Польши», которые на самом деле сотрудничают с гестапо, выглядят как обычные гражданские.

— Вот я, старый, зачем в город еду, как думаешь? — продолжал разговор Кшиштоф. — Я тоже думаю, что работу там найду. В деревне ко мне раньше все приходили обувь починять. Кто хлеба принесет, кто яичко, а кто и сала кусочек. Тем сыт и был. А теперь что? Да ничего. Уже и чинить нечего, и приносить нечего. Дыра на дыре и в башмаках, и в животе, — рассмеялся