Заклятие страхом - Борис Саркисов

диагнозом “алкогольная интоксикация” и поэтому произвела на свет уродливого мальчика. У новорожденного не было твердого неба, он не мог сосать материнскую грудь — захлебывался… Ну, а что было потом, ты сам прекрасно знаешь.

— Поэтому Эдвард выбрал тюрьму?

— Только поэтому. Ведь он был еще совсем мальчишкой, и любая невзгода представлялась ему вечной бедой. Ему и в голову не приходило, что страх этот когда-то может пройти. Поэтому он, словно затравленное и испуганное животное, бежал от домашнего ада на Волчьи холмы, будто там, и только там, было его спасение. Словом, он вкусил все горести детства и юности. Такой, конечно, может от безысходности, ревности и накопившейся в нем ярости зарезать мать с любовником. Но он этого не делал. Точнее, не мог сделать.

Время от времени прихлебывая чай, Александр Захарович сосредоточенно слушал Стефаниду Евсеевну, и перед глазами почему-то возникал образ Дениса. А ведь этот не по годам хваткий, толковый и добродушный мальчуган может повторить горькую судьбу Эдварда, если вовремя не пресечь на корню его ярую неприязнь к Феликсу, не растащить их по разные стороны. Подумалось Суздальцеву и о том, что слишком много расплодилось и расползлось по матушке-Земле таких, как Рем. Благодаря им, их разрушительным деяниям, миллионы младенцев уже в утробе матери питаются спиртным, героином и прочей гадостью и по воле своих создателей обречены на физиологический и генетический брак.

— Ты уж извини меня, Саша, но ты сам смалодушничал, когда вел дело Эдварда, — продолжала Стефанида Евсеевна, — потому что не довел расследование до логического конца. Иначе знаешь на кого бы вышел?

— На кого?

— На весьма изворотливого и вальяжного хлыща по имени Феликс Казарин. И он, и его сообщник Рем Веригин — лживые и порочные создания, готовые пойти на любую подлость ради личного благополучия. Кстати, после тебя Феликс тоже учился у меня. Его пришлось отчислить из школы.

— За что, интересно?

— За тлетворное влияние на сверстниц. Я вот что скажу: Феликс дегенерат по рождению, он многим доставлял неприятности в молодые годы. Девочки были необходимы ему, как опиум наркоману. В свои пятнадцать лет он похитил одноклассницу, которую позже обнаружили обезумевшей от ужаса. Он изнасиловал ее совершенно гнусным образом. Ее родители настояли на отлучении юноши от школы, и директор, чтобы не придавать этот свершившийся факт общественной огласке, вынужден был отчислить его. Мерзопакостный тип! Ты не мог знать, но он тогда, когда ему было чуть больше двадцати, похаживал к Веригиным, тоже к Глории приставал. Мне из окна все было видно, как на ладони. Срам какой! Рем молча взирал, как тот увивается за его кралей. Фу, какая гадость! Не дом, а помойка… Даже могу предположить, что это он тогда заколол Глорию с любовником, а обвинили в этом Эдварда.

— И Рем на все это спокойно смотрел?

— С полным одобрением, потому что в выигрыше оставался: одним махом избавлялся и от Глории, и от сына.

Следователь тяжело перевел дух.

— Обидно, что я вынужден иметь дело с такими подонками, но в моем положении иначе нельзя. Издержки производства… Какой сейчас Рем?

— По-прежнему тяжелый человек, живет уединенно, ни с кем не разговаривает, никого к себе не подпускает. Зато, как и прежде, слывет праведником: в церковь по выходным похаживает, у алтаря крестится, свечку ставит, во время службы прислушивается к проповедям… А я так думаю: Бог должен быть не в церкви, а в человеке. Впрочем, черт с ним, этим оборотнем. Скажи, Саша, ты уже видел Эдварда после заключения?

— Видел.

— Ну и каков он сейчас?

— Он в трезвом рассудке, но, думаю, у него душа больна.

Видя, что этот разговор озадачил Суздальцева, она спросила:

— Скажи, чем я могу тебе помочь?

— Проследите эти дни за домом Рема, и если заметите что-то подозрительное, дайте мне знать.

Он записал номер своего телефона.

— Что конкретно тебя интересует?

— Ну, скажем, встречается ли Рем до сих пор с Феликсом, не проявляются ли в его поведении какие-то странности, нервозность.

— Хорошо, — кивнула она.

Суздальцев пожал ей руку и вышел из дома.

Заведя патрульную машину, он медленно поехал, осмысливая дорогой высказывания Садковой. В чем-то упрекал себя, в чем-то пытался разобраться. “Не ты ли, Захарыч, — спрашивал он себя, — всегда пытался доказать, что есть два правосудия: то, которое всегда к услугам власть имущих, и то, которое порождается возмущенной совестью порядочных и законопослушных людей, тех самых, кто из-за несовершенства уголовного кодекса вынужден прибегать к самосуду? Что же касается непосредственно Эдварда, то тут выбор сделан: я употребляю все свои силы и знания, чтобы защитить эту бедную, заблудшую душу!”

10

Денис нежился в постели, предвкушая прелести таинственной лесной жизни. Эдвард обещал с утра забрать его с собой на Волчьи холмы, где под кленовым шатром их ждало уютное жилище, охраняемое лопоухим Маугли. Когда проскрипела дверь и в прихожей раздались шаги, он мгновенно приподнялся на локти, но каково было его разочарование, когда вместо Эдварда встретил ухмыляющееся лицо Феликса.

— Где мама? — голос его звучал деланно мирно.

— Уже ушла на работу.

Феликс прошел в комнату, сел на край кровати.

— Дениска, ты на меня в обиде? — спросил он и, встретив глухое молчание, продолжил также добродушно: — Ты извини меня за дерзость, но в тот день я не смог сдержаться. Ну сам посуди: сын моего лучшего друга спутался с уголовником и душевнобольным.

Мальчик при этих словах вскочил с кровати, глаза его вспыхнули ненавистью.

— Я не позволю тебе измываться над Эдом! — его голос источал откровенную злобу — Ты разлучил меня с отцом, которого я любил больше всего на свете, теперь ты затеял отнять у меня лучшего друга. Задолби у себя на носу: ничего не получиться!

Больно ударили по самолюбию Феликса денискины откровения, он собирался резко ответить, но, подумав, со вздохом развел руки:

— Остынь, я вовсе не намерен тебя обижать. Я просто пытаюсь оградить тебя от неверного шага…

— Убирайся! — в ответ мальчик истерично вскричал, щеки его вспыхнули. — Оставь нас всех в покое!

Осознав, что по-хорошему уговорить мальчишку не удастся, Феликс тоже дал волю своим эмоциям.

— Как ты смеешь так говорить со мной, щенок! — крикнул он, окончательно выходя из себя. Его глаза сверкнули и лицо побагровело. — Ты еще пожалеешь, что не внял моему совету. Теперь…

Теперь придется уговорить твою маму отправить тебя к бабашке или упрятать в интернате.

В ответ Денис показал ему кукиш и произнес дразнящим тоном:

— На-ка, выкуси!

Феликс подался вперед, его карие глаза округлились. Теперь он окончательно убедился, что