Заклятие страхом - Борис Саркисов

Они еще немного поговорили, потом Суздальцев отпустил Анатолия. Когда за ним закрылась дверь, Генрих с холодной бесстрастностью заметил:

— Все улики против Феликса. И мотив убийства тоже неоспорим: с гибелью Глеба автобус всецело переходил в распоряжение его напарника и отныне вся выручка от частного извоза принадлежала одному человеку — Феликсу Казарину.

— Все верно, — подтвердил Суздальцев. — И что из этого следует?

— Хватать его — и в кутузку!

— Ты так думаешь?

— А чего тянуть канитель?

Александр Захарович заулыбался.

— Горячность, как и поспешность, плохой советчик. Все выдвинутые тобой улики Феликс будет парировать. И что в итоге? А вот что: ты сам останешься с носом. Учти, этот парень не простак, а матерый хищник. Он ловко маскируется. Именно его изворотливость и хитрость делают его в какой-то степени неуязвимым. Да, золотое кольцо и крест на цепочке были на утопленнике — это со слов Анатолия. Но как ты докажешь, что Глеб их не потерял или не спрятал в укромном месте перед рыбалкой? Или, скажем, деформация черепа? Но это могло случиться при падении — ушибся при ударе о бортик… И так далее. Нет, Генрих, так следствие не ведется.

— Но у нас нет других доказательств! — горячо защищался его помощник.

— Пока мы располагаем только косвенными уликами, которые, кстати, сводятся лишь к одному — умышленному убийству. Это — неоспоримый факт. Или, говоря языком математики, это теорема с неизвестными, которую нам с тобой требуется доказать.

— И что вы предлагаете?

— Сейчас главное — не спугнуть Феликса. Пусть он думает, что это дело быльем поросло и оно скрыто от взоров следователей. Впрочем, с появлением в поселке Эдварда наш главный фигурант стал нервничать. С чего бы это?

— Что вы имеете в виду?

— Угрожающие действия: ночное покушение Феликса на Эдварда Веригина.

— Феликс нанес ему какие-нибудь повреждения?

— Почти. Вот почему я просил тебя найти дело Эдварда двадцатилетней давности. В нем тоже, как мне кажется, мелькала фамилия Феликса Казарина. Надо выяснить, есть ли тут какая- то связь?

— А что говорит сам Эдвард?

— Пока молчит. Он слишком удручен тем, что отец не принял его в свой дом. Его приютила в своем сарае Милена Ганеева — она заведует отделом в поселковом супермаркете. Как стало ясно из моей беседы с ней, она вместе с сыном Денисом пытается вернуть Эдварда к нормальной жизни, но Феликс этому категорически противится. Милена очутилась на распутье: с одной стороны она жалеет несчастного, с другой — не хочет из-за него портить отношения с Феликсом, с которым состоит в любовных связях. Так я и не понял, чью сторону она больше держит — Феликса или Эдварда. Такова реальность… А тут еще кто-то из своих шкурных интересов растрезвонил на весь поселок о возвращении из колонии, якобы, очень опасного преступника. Кто по-твоему мог прокричать об этом?

— Его недоброжелатели.

— Верно. Неспроста в народе говорят: одна паршивая овца все стадо портит. А две — еще пуще. Слухи расползлись уже на второй день после возвращения Эдварда из тюрьмы. Как ты думаешь, кто его недоброжелатели?

— Рем Павлович и Феликс.

— Логично. Это, между прочим, весьма значительный штрих к общей картине. Его недруги, особенно Феликс, куда опаснее, чем кажутся, потому что за их внешней оболочкой прячутся фальшивые маски — маски хищников. Им по какой-то причине не хочется, чтобы Эдвард обосновался в поселке. Они сразу засуетились, занервничали. Вот почему я просил тебя ознакомиться с делом о двойном убийстве, за что Эдвард коротал долгий срок.

— Я внимательно изучил его, — сказал Генрих с оттенком изумления. — Там действительно мелькало имя Феликса Казарина.

— Вот где собака зарыта! — обрадовался этому сообщению Александр Захарович. — Значит мы можем предположить, что Феликс и Рем Павлович повязаны каким-то тайным соглашением. Более вероятно, что у обоих опыт длительного нарушения законов, однако им всегда удавалось сухими выходить из воды. Вот почему один из них, Феликс Казарин, так распоясался и ставит себя выше закона. При этом он умен, изобретателен, а потому потребуются нестандартные подходы к его разоблачению.

— Вы считаете, что Эдварду угрожает опасность? — выпыты- вающе спросил Генрих.

— Не исключено. Ему недвусмысленно дают понять — проваливай из поселка! Даже припугнули чучелом рыси. Значит в его голове есть кое-что из того, что нам нужно. Но Эдвард почему- то молчит. А жаль.

— Неужели никак нельзя его заставить заговорить?

— Знаешь как говорят: птичка может петь, но заставить ее петь нельзя. Значит надо подождать, пока она сама не запоет.

Александр Захарович придвинул к себе папку, достал из кармана очки и, надев их, весь углубился в изучение материалов следствия о двойном убийстве, отмечая карандашом наиболее характерные места. Постепенно картина трагедии Глории и ее очередного ухажера всплывала, обрастала подробностями, и Суздальцев старательно сгребал в одну кучу мысли. Почему, рассуждал он, потребовалось убивать ее, если она приносила Рему солидные ба-рыши? Тут хромает логика. Однако объяснение должно быть. Но какое? Скажем, Рем стал замечать, что она уже не та, какой была ранее — соблазнительной и сексапильной, и спрос на нее убывал по нарастающей. Слишком долго этот душегуб спаивал ее, пичкал наркотиками и подкладывал под чужаков. При таком образе жизни женщины быстро блекнут, теряют изюминку, даже вызывают брезгливость. Теперь она — опухшая от обильного возлияния, изношена, бесчувственна. И Рем, чтобы не обнажилась вся подноготная его тайной семейной жизни и не получила общественную огласку, решился избавиться от нее, а заодно и от похотливого чужака, как нежелательного свидетеля преступления. А избавившись от Глории, всю вину списать на шестнадцатилетнего сына, обеспечив себе алиби. И тут нельзя исключать, что какая-то роль в этой гнусной затее отводилась Феликсу.

Конечно, все это — сплошные предположения, но какие-то глубоко спрятанные в нем подробности подсказывали, что интуиция не лишена логики: и отец, который не принял в свой дом сына, и Феликс, ухаживающий за Миленой, не желали иметь рядом Эдварда как возможного свидетеля обвинения. Эти два обстоятельства, на беглый взгляд, не имеют ничего общего, но тем не менее связаны между собой.

Суздальцев корпел над документами почти три часа, размышляя и делая пометки на страницах. Отложив, наконец, досье, он испытывающе глянул на Генриха.

— Мы можем делать самые фантастические предположения, но это ничего нам не даст. Я предпочитаю подождать, пока наша схема не обретет окончательную ясность и не обрастет новыми, более достоверными фактами. Любой клубок можно распутать, если потянуть за нужную ниточку и в нужный момент. —