Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

— Я держал небольшую мастерскую по ремонту обуви и кожаных изделий, — заговорил он наконец, когда чашки оказались на столе. — Ещё в Тампе начинал, во Флориде, а потом перебрался сюда вместе с молодой женой. Хорошее было время. Работал честно, растил дочь.

— А теперь? — осторожно спросила Мэгги.

— А теперь живу один, — он тяжело вздохнул, обхватив чашку заскорузлыми пальцами. — Жена умерла пять лет назад. А дочь… — его голос дрогнул, — дочь пропала ровно месяц назад. Полиция ничего не нашла. Газеты написали пару строк на последней странице, да и те быстро забыли.

Он помолчал, глядя куда-то в пустоту поверх плеча Мэгги, а затем неожиданно спросил, понизив голос до шёпота:

— Ваша сестра… Она случайно не работала по ночам?

Мэгги вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула чашку. Первым порывом было привычно возмутиться, отвергнуть саму мысль, — но слова застряли где-то в горле, потому что теперь она уже не была ни в чём уверена.

— Я… — начала она и тут же замолкла.

— Не оправдывайтесь, — мягко произнёс Миллер, накрыв её руку своей широкой мозолистой ладонью. — Моя дочь тоже работала. Стыдиться здесь нечего, мисс Салливан. Ваша сестра и моя дочь не сделали никому ничего плохого. Они просто выбрали не самую верную дорогу в этой жизни. Но это ведь не значит, что они заслужили исчезнуть бесследно, правда?

Мэгги почувствовала, как к горлу подкатывает ком, и на этот раз, впервые за целые сутки, ей показалось, что рядом сидит человек, который действительно понимает её боль — не из вежливости, не по долгу службы, а потому что сам прошёл через то же самое.

— Боже мой… — прошептала она, качая головой. — Значит, я не одна такая…

— Далеко не одна, — подтвердил Миллер и наклонился ещё ближе через стол, словно опасался, что их могут подслушать даже в этом полупустом углу зала. — Ходят разговоры, мисс Салливан, о чёрном автомобиле без номеров, который забирает девушек прямо с улицы. О тех, кто исчезает после самого обычного заказа и больше никогда не появляется. О какой-то организации, которую никто никогда не видел своими глазами, но о которой шепчутся все — от последней уличной девчонки до старого патрульного, который слишком долго прослужил в этом городе, чтобы во что-то не верить.

— Вы думаете, это правда? — Мэгги невольно потянулась к своему блокноту.

— Я думаю, — Миллер прищурился, — что для простых слухов совпадений слишком много. Слишком много девушек пропадает одинаково. Слишком много дел закрывается слишком быстро. И слишком многие люди, которые должны искать правду, почему-то предпочитают её не находить.

Мэгги торопливо раскрыла потрёпанный блокнот и принялась записывать каждое слово огрызком карандаша, который всегда носила при себе. Миллер, заметив это, вдруг накрыл её записи широкой ладонью.

— Только не печатайте моего имени, — попросил он. — Мне ещё жить в этом городе.

— Не буду, — Мэгги подняла на него глаза, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой не было ещё вчера вечером, — но я найду их, мистер Миллер. И мою Элис, и вашу дочь. Даже если мне придётся искать в одиночку.

Артур Миллер долго смотрел на неё в полутьме бара, и в его усталых глазах читалась не насмешка и не сомнение, а нечто гораздо более горькое — невысказанная жалость человека, который слишком хорошо знал, чем обычно заканчиваются подобные обещания. Но вслух он не сказал ничего. Лишь молча кивнул и допил свой остывший кофе.

Когда несколько минут спустя Мэгги вышла на мокрую после дождя улицу, она чувствовала себя уже совсем другим человеком. Растерянность, весь день не отпускавшая её, наконец уступила место чему-то более твёрдому и определённому. У неё появилась первая настоящая ниточка — пусть тонкая, пусть состоящая пока лишь из слухов, но вполне реальная. Оставался лишь один вопрос, на который у неё пока не было ответа: существует ли на самом деле эта загадочная организация — или же весь Нью-Йорк просто рассказывает сам себе одну и ту же городскую страшилку, чтобы хоть как-то объяснить бесследные исчезновения собственных дочерей?

Глава 8. Бумага стерпит всё

Поздний вечер в подземельях Грэйсона ничем не отличался от полудня, а полдень — от глубокой ночи. Здесь давно перестало существовать привычное течение времени: за толстыми каменными стенами и запертыми железными дверями не наступало ни рассветов, ни закатов. Менялись лишь клиенты. И время от времени девушки, которых приводили на смену тем, кого забирали куда-то дальше по коридору — туда, откуда никто никогда не возвращался.

Для Элис сегодняшний день стал первым после той ночи — ночи, которую она уже никогда не сможет забыть, сколько бы лет ни прошло. Боль так до конца и не отступила: каждое резкое движение по-прежнему отзывалось внутри жгучим огнём, а каждый шаг по холодному полу комнаты служил напоминанием о том, что с ней сделали. Но сегодня она больше не сопротивлялась. Не спорила. Не кричала и не умоляла. Когда дверь открывалась — она поднималась с кровати. Когда входил очередной клиент — на её лице появлялась улыбка. Когда её о чём-то просили — она молча выполняла просьбу, какой бы унизительной та ни оказывалась.

Элис усвоила простую истину, вбитую в неё той единственной ночью крепче любых слов: неповиновение ничего не изменит. Оно лишь вернёт тот же кошмар. Возможно, ещё более страшный. А возможно, закончится куда быстрее — безжалостным выстрелом где-то в глубине коридора, куда её просто больше никто не увидит идущей. Поэтому она делала всё, что от неё требовали. Даже когда тело отказывалось слушаться. Даже когда хотелось закричать от одной лишь мысли о новом прикосновении чужих рук. Каждую улыбку приходилось заставлять появляться на губах усилием воли. Каждое ласковое слово, произнесённое вслух, отдавалось где-то глубоко внутри острым предательством самой себя. Порой Элис ловила себя на страшной мысли, что уже не может с уверенностью сказать, где заканчивается притворство и начинается настоящая зияющая пустота.

Комната, в которой её держали, за эти сутки успела примелькаться до последней детали: широкая кровать с тёмным покрывалом, шкаф, зеркало в простой раме, книги на полке, которые Элис так ни разу и не открыла. Единственным новым штрихом стали портреты в тяжёлых рамах над изголовьем — две