Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

— Тогда, детектив Рейли, — сказала она твёрдо, — выходит, у нас с вами появилось общее дело.

Глава 10. Хороший клиент

Для Джека наступил второй рабочий день в подземном царстве Грэйсона, хотя внутреннее чувство времени настойчиво уверяло его, что прошло уже гораздо больше — будто первая ночь растянулась на добрую неделю. За минувшие сутки он успел увидеть и услышать достаточно, чтобы окончательно перестать воспринимать это место как обыкновенный подпольный бордель. Девушки здесь почти не разговаривали друг с другом. Почти не смеялись — по крайней мере, не тем смехом, который рождается сам собой, от настоящего веселья. Их улыбки были слишком правильными, слишком выверенными, слишком натянутыми, словно улыбался не живой человек, а искусно сделанная маска. Некоторые старательно избегали смотреть клиентам в глаза. Некоторые вздрагивали от любого резкого звука — хлопнувшей двери, громкого смеха, случайно упавшего бокала. Джек окончательно убедился, что находится вовсе не на работе в привычном смысле этого слова, а внутри тщательно декорированной тюрьмы, в которой решётки заменили бархатными шторами, а надзирателей — обученной прислугой в смокингах.

Пятую авеню, как и весь Манхэттен, весь день заливал не прекращающийся дождь, и из-за непогоды поток клиентов заметно поредел: обычно оживлённый холл сегодня был пуст, а музыка из скрытых динамиков звучала как-то особенно гулко в этой непривычной тишине. Поздно вечером из своего кабинета вышел Грэйсон — в неожиданно хорошем настроении, с зажжённой сигарой в тонких пальцах. Проходя мимо стойки, за которой Джек без особого энтузиазма перебирал бухгалтерские записи, он небрежно бросил, даже не остановившись:

— Как видишь, работы сегодня нет. Можешь сам немного развлечься, если желаешь.

Фраза прозвучала так буднично, словно он предлагал лишний стакан виски за счёт заведения, а не доступ к запертым в подземельях пленницам. Джек заставил себя изобразить на лице подобие благодарной улыбки, хотя внутри у него всё сжалось от совершенно иного предвкушения — того самого случая, которого он, сам не до конца понимая зачем, ждал со вчерашнего вечера. Перед глазами тут же всплыло лицо миниатюрной рыжеволосой девушки, к которой он несколько раз за минувшие сутки провожал клиентов.

— Можно к той рыжей? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно небрежнее.

Грэйсон усмехнулся уголком губ — коротко, ничего не значаще.

— Иди, — он неспешно затянулся сигарой и, не сказав больше ни слова, скрылся за поворотом коридора.

Джек долго стоял перед знакомой железной дверью, собираясь с духом, словно ему предстояло не постучать, а прыгнуть в ледяную прорубь. Наконец он всё же вошёл.

Элис поднялась с кровати сразу, едва услышав щелчок замка, — на её лице мгновенно расцвела та самая привычная улыбка, отработанная до автоматизма. Она, без единой эмоции в движениях, начала медленно стягивать с плеч бретели кремового белья — так, как выполняют давно выученный, до отвращения знакомый ритуал.

— Не надо, — Джек осторожно поднял раскрытую ладонь.

Элис замерла, удивлённо взглянув на него — впервые по-настоящему посмотрев в лицо, а не куда-то сквозь.

— Я пришёл не за этим, — повторил Джек ещё тише.

Она долго молчала, изучая его настороженным взглядом и пытаясь понять, кто перед ней на самом деле. Очередной клиент с извращённым вкусом к разговорам перед делом? Новый управляющий, желающий проверить товар лично? Или человек Грэйсона, подосланный, чтобы прощупать её на предмет строптивости?

— Тебя действительно похитили? — наконец спросил Джек, не дожидаясь, пока она сама решится заговорить.

Ответа не последовало. Элис лишь плотнее запахнула на себе выбившуюся бретель и отступила на полшага назад, к спинке кровати.

— Ты здесь против своей воли? — повторил он ещё мягче.

Она по-прежнему молчала, и в её зелёных глазах читалась откровенная борьба между инстинктивным желанием выкрикнуть правду первому встречному и многолетней привычкой никому не доверять — привычкой, которую последние дни лишь закрепили намертво.

— Послушай, — Джек медленно опустился на единственный стул у стены, стараясь держаться как можно дальше от кровати, чтобы не пугать её собственным присутствием, — я понимаю, почему ты молчишь. Правда понимаю. Но я хочу, чтобы ты знала, кто я такой. Не потому, что жду от тебя ответной откровенности. Просто… тебе, наверное, надоело видеть перед собой одни только маски.

Он заговорил. Сначала неуверенно, потом всё более свободно, будто плотина, двое суток сдерживавшая эти слова, наконец прорвалась. Рассказал о Денвере, о работе промоутером в боксёрском агентстве, о сорванном главном бое и звонках боссу Картеру, оборвавшем его карьеру одним коротким «ты уволен». О баре «Карлайл», где утопил неудачу в скотче. О коварной незнакомке по имени Эвелин, чья улыбка показалась ему тогда просто везением, а не тщательно расставленной ловушкой. Он говорил и о собственной измене — без единой попытки приукрасить или оправдать себя, — о жене Хелен, оставшейся в Денвере в счастливом неведении, о предложении Грэйсона и, наконец, о том, как оказался здесь, за этой самой стойкой, проверяющим приглашения у людей, чьи лица потом старался забыть как можно быстрее.

Когда Джек закончил, в комнате повисла звенящая тишина. Элис смотрела на него уже совсем иначе — не как на очередной винтик беспощадного механизма, а как на человека, который, при всех своих грехах, тоже оказался пойман в те же самые сети, пусть и совершенно другим способом. Она медленно опустилась на край кровати, обхватив себя руками, и долго молчала, словно собирая последние остатки решимости. Потом заговорила — шёпотом, глядя куда-то в пол перед собой:

— Меня привезли сюда прямо с улицы… Дальше я мало что помню. Мешок на голове, чьи-то руки, машина. А очнулась уже здесь.

Элис рассказала о первом разговоре с Грэйсоном, о его ледяном спокойствии, о собственной ярости и той самой пощёчине, о которой Джек уже успел кое-что услышать от самого Уитмора. Рассказала о Джо Уитморе, о ремнях, о том, как боролась до последнего и как всё равно проиграла. Затем добралась до женщины в белом халате и вдруг замолчала. Джек заметил, как краска медленно заливает её щёки — не смущение, а нечто более глубокое — животный страх, поднимающийся откуда-то из самой глубины памяти.

— Была ещё мексиканка, — произнесла она, не поднимая глаз. — Медсестра.