Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

Эррера её звали. Принесла с собой лёд. Не буду рассказывать, что именно она сделала… Просто поверь мне, ты даже представить себе не можешь, что это за боль… — голос дрогнул, но Элис упрямо продолжила. — Я так кричала, что сорвала связки. Мне казалось, меня разрывает изнутри. А в какой-то момент… — она судорожно вздохнула, и щёки вспыхнули ещё сильнее, — в какой-то момент я даже не сдержалась. Обмочилась… Прямо привязанная к этой кровати, как последнее животное. Так и лежала до утра… Нет, ты даже не представляешь, насколько это было ужасно…

Джек сидел неподвижно, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не от отвращения, а от бессильной ярости, для которой у него не находилось слов.

— Несколько раз я теряла сознание, — продолжала Элис уже чуть спокойнее, хотя голос всё ещё дрожал, — а когда боль немного отступила, решила не открывать глаза. Притворилась, что всё ещё без сознания… И тогда в комнату вошли трое. Грэйсон. Его подручный громила. И девушка.

— Какая девушка?

— Насколько я поняла, та самая Эвелин, которая завербовала тебя в баре. Её фамилия Прескотт, кстати… Во всяком случае, так к ней обращался сам Грэйсон. Они думали, что я без сознания и ничего не слышу. Или просто не воспринимали меня за человека… Грэйсон похвалил эту Прескотт. Сказал, что она отлично справилась — нашла именно того человека, который был им нужен. Эвелин рассмеялась. Ответила, что всё оказалось даже проще, чем она рассчитывала. Безработный мужчина, чужой город, свежая измена жене — такой человек, по её словам, обязательно ухватится за любую возможность, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками.

Элис сделала паузу, и в её взгляде, устремлённом на Джека, проступила едва заметная тень сочувствия.

— Тогда я впервые услышала, зачем ты здесь на самом деле.

Джек нахмурился.

— В каком смысле «зачем»? Я здесь, потому что меня загнали в угол чёртовыми фотографиями, на которых…

— Нет, — перебила Элис, качая головой, — ты не понимаешь. Дело не только в шантаже. Однажды полиция обязательно найдёт это место. Рано или поздно так всегда случается. Однако настоящий хозяин, — она кивнула в сторону двери, — останется в стороне. Во всём обвинят управляющего. Человека, который встречал клиентов, проверял приглашения, принимал деньги, вёл всю бухгалтерию. Тебя, Джек. Ты и есть тот, кого приготовили на роль козла отпущения задолго до того, как ты вообще узнал об этом месте.

Джек почувствовал, как внутри него разливается пробирающий до костей холод — куда более пугающий, чем всё, что он пережил за последние два дня.

— Откуда ты вообще знаешь такие вещи? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдавал охватившего его ужаса. — Про Грэйсона? Про то, как всё устроено?

— Ещё на воле я была знакома с одной опытной профессионалкой. Она проработала на улице куда дольше, чем я, и рассказывала истории, в которые я никогда до конца не верила. Что в Нью-Йорке уже несколько месяцев пропадают девушки — одна за другой, без следа. Что существует человек, который держит под собой чуть ли не всех уличных проституток города. И что ему помогают. Причём не какие-то мелкие сошки, а люди наверху, в самой полиции… — Элис сделала глубокий вдох, будто набираясь смелости произнести следующие слова вслух. — Харрингтон… Роберт Харрингтон. Шеф полиции. Они с Грэйсоном работают в тандеме. Грэйсон просто переберётся в новое укрытие со всем имуществом, а Харрингтон получит очередную звёздочку на погоны за «разоблачение» громкого дела. Они продолжат как ни в чём не бывало, а тебя ждёт электрический стул.

Джек невольно вспомнил слова пожилого журналиста, сказанные ему в первый же день на Мэдисон-сквер-гарден, — те самые, смысл которых тогда так и остался для него загадкой: «В Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет». Сейчас эта фраза внезапно обрела совершенно новый, куда более зловещий смысл.

В комнате надолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом невидимых труб за стеной. Элис вдруг подняла глаза и слабо улыбнулась:

— Знаешь, Грэйсон и правда умеет ломать людей… По-настоящему ломать. Не кулаками, не криком — а так, что человек сам перестаёт понимать, где заканчивается его собственная воля и начинается то, что в него вложили… Даже представить страшно, что он придумал для остальных девушек здесь. Для тех, кто оказался не такой… сговорчивой, как я в итоге стала… — она опустила взгляд, задумчиво разглядывая собственные руки. — Если всё-таки выберешься отсюда, Джек, пожалуйста… больше никогда не изменяй своей жене. Слышишь меня?

— Если выберусь, — Джек улыбнулся в ответ, — обещаю.

Он поднялся со стула, легонько кивнул и вышел в коридор, где всё так же ярко горели настенные лампы. Дверь закрылась за его спиной с привычным металлическим щелчком. Джек стоял неподвижно в пустом коридоре несколько секунд, чувствуя, что вышел из этой комнаты уже совсем другим человеком. Ещё утром он был просто напуганным управляющим, покорно исполняющим чужие приказы в надежде однажды выбраться отсюда живым. Теперь он знал куда больше — и знал, что это самое знание уже не отпустит его до конца, каким бы путём ни развернулись дальнейшие события. Молчание теперь превращало его в такого же виновного, как и тех, кто построил этот подземный ад собственными руками.

Глава 11. Жёлтые стены

Психиатрическая лечебница «Гринвейл» располагалась в самом конце Оливер-авеню в Куинсе — там, где городская застройка постепенно редела, уступая место разрозненным пустырям и голым тополям, обрамлявшим территорию клиники высокой оградой. Мэгги стояла перед металлическими воротами с облупившейся чёрной краской уже несколько минут, не решаясь войти, — в тёмно-синем шерстяном пальто с широким поясом, туго перехватывающим талию, и в такого же цвета берете, из-под которого выбивались непослушные пряди каштановых волос. Сегодня она сознательно выбрала более строгий стиль, ведь догадывалась, что предстоящий разговор потребует куда больше сдержанности, чем требовали обычные журналистские будни.

Само здание клиники — массивное, четырёхэтажное, из потемневшего от времени и городской копоти кирпича — производило гнетущее впечатление уже одним своим видом: узкие решетчатые окна, облезлая парадная лестница, ведущая к тяжёлым дверям с матовыми стёклами. Территория, некогда, вероятно, задуманная как ухоженный сад для прогулок пациентов, давно превратилась в неопрятный пустырь с редкими скамейками, на одной из которых сейчас неподвижно сидела пожилая женщина в больничной робе, глядя