Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

Поздно вечером, когда очередной поток посетителей наконец иссяк и за дверью на несколько драгоценных часов установилась непривычная тишина, Элис осторожно опустилась на край кровати и плавно, стараясь не шуметь, приподняла край матраса. Под ним лежали несколько скомканных исписанных листов — свидетельства всех её прошлых неудавшихся попыток. Бумага была испачкана расплывшимися пятнами от слёз, а многие строчки были зачёркнуты так яростно, что наконечник авторучки местами прорвал лист насквозь. Элис уже трижды пыталась написать письмо. Начинала аккуратно, но практически сразу останавливалась, не в силах подобрать нужные слова. Комкала бумагу. Плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто за дверью не услышал. Начинала заново — и снова заходила в тупик где-то на второй строчке, будто всё, что она хотела сказать, было слишком огромным, чтобы уместиться на одном листе.

Она долго смотрела на груду испорченных попыток, разложенных на коленях, а затем отложила их в сторону и взяла последний оставшийся чистый лист. На этот раз рука уже не дрожала. Сначала на бумаге появились родители — маленький белый дом в штате Мэн, старая яблоня у самого крыльца, скрипучие качели, о которых они с Мэгги в детстве часами спорили, чья сейчас очередь качаться, и неизменный запах воскресного пирога, который мать пекла каждое утро задолго до того, как вся семья просыпалась. Потом — Мэгги. Старшая сестра. Вечная отличница. Вечная зануда. Та, кто всячески пыталась удержать младшую от очередной глупости, первой прибегая на помощь, стоило Элис вляпаться в новую историю.

Элис неожиданно для самой себя улыбнулась — по-настоящему, впервые со вчерашнего вечера, когда её затолкали в машину без опознавательных знаков. Она медленно и торжественно вывела на бумаге:

«Ты всё время пыталась меня воспитывать. И знаешь… наверное, ты была права гораздо чаще, чем мне хотелось это признавать».

Чернила на мгновение расплылись — на бумагу одна за другой упали слёзы, но Элис уже не останавливалась. Она торопливо писала дальше, боясь, что кто-то войдёт и отнимет у неё эту последнюю возможность. Просила прощения — за годы лжи, за упрямство, за бесконечные побеги из дома, за все те ночи, когда заставляла родителей не смыкать глаз от тревоги. За то, что скрывала правду даже от самого близкого на свете человека, придумывая истории про несуществующий бутик, про клиенток, про модные показы, которых никогда не существовало.

Последние строки дались тяжелее всего. Она долго сидела неподвижно, глядя в одну точку на противоположной стене и собирая остатки мужества. Затем всё-таки написала:

«Если это письмо когда-нибудь попадёт к тебе… пожалуйста, не ищи меня. Я не хочу, чтобы ты погибла из-за моих ошибок».

А в самом конце, там, где рука уже почти не слушалась от нахлынувших слёз, добавила ещё несколько строк — тех, что дались тяжелее остального письма вместе взятого:

«И если меня когда-нибудь всё-таки похоронят… пожалуйста, попроси, чтобы в прощальном зале сыграли „Half as Much“ Розмари Клуни. Ту самую песню, помнишь? Мы слушали её в баре во время нашей последней встречи, и ты тогда так странно на меня посмотрела, будто уже что-то предчувствовала. Пусть она звучит вместо всех слов, которые я так и не успела тебе сказать».

Элис перечитала написанное несколько раз, водя пальцем по местами размытым слезами строчкам. Затем бережно сложила лист вчетверо и на мгновение прижала его к губам — так, словно прощалась с последним, что ещё оставалось у неё от прежней жизни, от той беспечной рыжеволосой девчонки, которая ещё неделю назад танцевала в клубе на Бродвее, не зная забот тяжелее выбора вечернего платья.

Затем она вновь спрятала письмо под матрас, туда же, к остальным неудавшимся черновикам, и на мгновение замерла, прислушиваясь. За дверью уже слышались приближающиеся шаги — очередной клиент, ожидавший, что застанет её такой же покорной и приветливой, какой она была весь этот бесконечный день. Элис торопливо вытерла лицо тыльной стороной ладони, поправила растрепавшиеся рыжие волосы и одёрнула на себе новый комплект белья — кремовое, отделанное тонким кружевом, безупречно сидящее по фигуре. Его в комнату принесли утром, запретив ходить в чём-либо ином внутри этих стен, — правило, чьё нарушение грозило последствиями, о которых страшно было даже думать. Вероятно, Грэйсон желал, чтобы в его тюрьме все девушки выглядели безукоризненно.

Она бросила последний взгляд в маленькое зеркало на стене — на бледное, измученное, но уже привычно улыбающееся отражение — и повернулась навстречу двери, вновь надевая ту самую улыбку, которую теперь приходилось продавать вместе с собственной свободой.

Уже глубокой ночью, когда даже самые нетерпеливые клиенты давно разошлись, в комнату Элис вошёл Грэйсон — один, без своего неизменного громилы за спиной. Он медленно обвёл взглядом обстановку, будто гостиничный инспектор, явившийся с внезапной проверкой: заглянул за штору, коснулся пальцем края покрывала, окинул взглядом полку с нетронутыми книгами.

— Рад видеть тебя такой послушной, крошка, — произнёс он наконец своим неизменно тихим голосом.

Элис промолчала, сидя на краю кровати с прямой спиной и опущенными глазами.

— Видишь? — Грэйсон едва заметно усмехнулся уголками губ. — Я ведь говорил тебе в первый вечер. Люди меняются быстрее, чем сами готовы себе признаться.

Она медленно подняла голову, и в её взгляде на мгновение мелькнуло что-то от прежней, дерзкой Элис.

— Люди, — произнесла она с горечью, — вы просто ломаете людей. Вот и всё, что вы делаете.

— Нет, — Грэйсон покачал головой, подходя ближе и с неторопливой аккуратностью поправляя смятый край покрывала, словно это имело хоть какое-то значение. — Ломает жизнь, бэби. Я лишь пользуюсь тем, что она уже успела сломать до меня, — он присел на край тумбочки, разглядывая её с тем же холодным спокойствием, с каким смотрел на неё в первый вечер. — Ты ведь сама выбрала эту жизнь задолго до нашей встречи. Не колледж. Не тихую семью где-нибудь в пригороде. Не скучную работу в конторе. Ты выбрала мужчин за деньги — сама, ещё до того, как мои люди привезли тебя сюда. Я всего лишь сменил тебе работодателя, только и всего.

Элис почувствовала, как внутри неё поднимается новая волна бессильной, но жгучей ярости — куда более мощная, чем боль, всё ещё не отступившая от той страшной ночи.