Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

поделили, и все дела… У других нынче и этого нет, много чего разбомбили фашисты. Но ничего, скоро мы все отстроим, — уверенно заявил он. — А пока придется и так пожить. В тесноте, да не в обиде.

Но почему-то повернул Петр в другую сторону от дома, где шагах в двадцати располагался флигель с примыкающей к нему кирпичной пристройкой с покатой крышей.

— Дворницкая, — объяснил Жданов и гостеприимно распахнул перед Ильей скрипучую дверь. — Заходи, не стесняйся, — хохотнул он, ощерив на удивление здоровые, с легким налетом желтизны, крепкие зубы.

Еще когда подходили, Журавлев заметил маячившее за пыльным стеклом чье-то расплывчатое мутное лицо. А когда вошли, с табурета проворно поднялся сидевший у окна рослый парень в накинутом на плечи темном пиджаке и в черной кепке, глубоко надвинутой на глаза. На обшарпанном подоконнике лежал небрежно скомканный, серый от грязи дворницкий халат.

— Ну что там, Свиридов? — спросил его по-свойски Жданов, и Илья догадался, что это сотрудник, вырядившийся таким образом для того, чтобы не вызывать у жителей дома подозрений.

— Все нормально, товарищ старший лейтенант. Подозреваемый только что явился с какой-то женщиной. С собой они принесли в авоське съестные продукты. А судя по тому, что у него на пиджаке был оттянут внутренний карман, прихватили водки, — ответил он, с откровенным интересом, без стеснения разглядывая Журавлева. — А вот девочки я так и не видел, — перевел он виноватый взгляд на Жданова.

— Почему думаешь, что у него за пазухой водка? — сдержанно поинтересовался Петр, тая в уголках губ улыбку. — А, например, не шампанское или вино?

— Вино-то чего с шампанским скрывать, — простодушно признался Свиридов.

— Вот и возьми его за рубль двадцать, — захохотал Жданов, запрокидывая голову. А когда отсмеялся, вытер сгибом указательного пальца выступившие слезы и сказал, доверительно обращаясь к Журавлеву: — Старший сержант у нас собирается поступать учиться на сыщика. Мы поддерживаем его желание. Молодец, толк из него будет… А это Илья Журавлев, из Тамбова. Познакомьтесь.

— Наслышан я о вас, — удивил Журавлева парень, сжимая его ладонь своей ручищей, как тисками. — О том, как вы в Ярославле в банду внедрились… Самого Ливера уничтожили и его кралю… Нору Устюгову. Та еще стерва… Одним словом, Салтычиха.

В той операции с внедрением в банду Салтычихи, которая в войну была старшей надзирательницей в концлагере «Озаричи», погиб близкий товарищ Ильи — оперативник из МУРа Леонтий Семенов. Вспоминать об этом было больно, и Журавлев, поморщившись, лишь соглашаясь, кивнул с благодарностью, ответно пожимая ему руку.

— Пошли. — Жданов нетерпеливо качнул своей шишкастой головой в сторону дома; пригнувшись, еще раз взглянул в расположенное низко окно и уверенно шагнул к распахнутой двери. — Берем его аккуратно… без шума. Ежели будет рыпаться, можешь его, Свиридов, слегка стукнуть по башке своим… безменом, — не оборачиваясь, сказал он через плечо.

Сбоку Журавлев видел его вздернутый нос и часть щеки; по тому, как после его слов щека у него вспухла, а нос сморщился, словно Петр собирался чихнуть, Илья догадался, что тот беззвучно смеется. «Веселый, однако, дружок у Орлова», — уважительно подумал он, переступая следом за ним высокий порог дворницкой.

Во дворе они разделились — Свиридов спешно пошел под окно, расположенное на втором этаже, на случай, если Шемардин вдруг вздумает выпрыгнуть из комнаты, а Журавлев со Ждановым быстро направились к парадному входу бывшего купеческого особняка.

В коридоре, где стены были так давно выкрашены в зеленый цвет, что успели за это время поблекнуть, а в некоторых местах отстала, а то и отвалилась краска, текла своя обыденная жизнь. Распаренные, с подоткнутыми подолами женщины рьяно стирали в обливных и алюминиевых тазах белье, другие суетились у керосинок и керогазов, готовя еду для семьи. Из погнутых закопченных кастрюлек и чугунков валил густой пар, отчего в коридоре воздух стоял влажный, как бывает в общественных банях, остро пахло разваренными субпродуктами. Из конца в конец с невероятным шумом и криками бегали многочисленные ребятишки. Все мальчишки были одеты в облезлые сатиновые трусы, а совсем уж мелкие из них, те и вовсе были без порток. И лишь девочки соблюдали некую порядочность, находясь в сшитых мамами коротких платьицах, но и из-под них все же виднелись белые трусики.

Оперативники пошли длинным коридором, решительно ступая по мыльным пенистым лужам, осторожно обходя занятых делами жителей коммунальной квартиры, раскорячившихся на пути. На них никто не обращал внимания. Только, галдя и толкаясь, за ними увязалась стайка любопытных мальчишек; один даже скакал верхом на коне, оседлав палку с конской головой из фанерки. Он размахивал самодельной кривой саблей и как оглашенный кричал: «Ура-а-а!»

— Цыц, мелюзга! — вполголоса прикрикнул на них Жданов и сердито притопнул ногой. — Вот я вас!

Но его слова отчаянных ребятишек лишь раззадорили, они чуть приотстали, но принялись вызывающе кривляться, всем своим видом изображая свое геройство. Что спросить с глупых малолеток? Тогда Жданов мимоходом обратился к тетке с грудями внушительных размеров, словно в том месте у нее были приставлены два круглых астраханских арбуза.

— Гражданочка, утихомирьте этих охламонов, — свистящим шепотом недовольно сказал он. — Будьте ласковы.

Тетка молча взяла стоявший у стены веник, и этих храбрецов как ветром сдуло. Жданов прыснул, прикрыв ладонью рот.

— Вот стервецы, — негромко обмолвился он, остановившись перед нужной дверью.

За тонкой перегородкой стояла мертвая тишина, оперативники даже подумали, что в комнате никого нет и Свиридов что-то перепутал. Но вдруг до них донесся слабый звук звякнувшей посуды. Жданов осторожно потянул на себя дверь, она оказалась незапертой, и он, сразу же распахнув ее настежь, решительно шагнул в комнату. Журавлев следом.

Из обстановки в крошечном помещении находились лишь самые необходимые предметы: кухонный стол, комод, шкаф для посуды, четыре стула да швейная машинка. Вот, собственно, и вся обстановка. Правда, для красоты на подоконнике в глиняном кашпо еще находилась пышная герань с розовыми цветами.

За накрытым к обеду столом, стоявшим вплотную к стене, на которой висело мутное зеркало в старинной резной оправе из коричневого, потрескавшегося от старости дерева, сидели мужчина с поседевшими висками и еще довольно молодая, но уже битая жизнью женщина. Она смотрела на него с заметным сочувствием, подпирая щеки кулаками. Мужчина в эту минуту как раз поднес к губам стопку, наполненную водкой. Откупоренная бутылка со свернутой серебристой пробкой — «косынкой», как ласково называли ее любители горячительного, — стояла среди тарелок с незамысловатой закуской: нарезанным ломтиками салом, докторской колбасой, банкой консервов, початой буханкой ржаного хлеба, продолговатые кусочки которого лежали аккуратной стопкой в блюдечке с голубой каемкой.

Любовники, или кем они на самом деле доводились друг другу,