Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Вода приняла как родного.

Я не был под водой пятнадцать суток. Пятнадцать суток на жаре, на камнях, среди коз, среди людей, у которых я не мог спросить, где вода.

Я ушёл вниз на пять метров и на секунду просто повис.

Тишина. Настоящая, плотная, та самая, которой не бывает наверху ни в каком месте мира. Давление на уши. Свет сверху зелёными пятнами.

Первый раз с того утра на берегу я оказался в месте, где точно знал, что делать.

Дальше я работал.

Задача была простая: понять, может ли в эту бухту войти большая лодка.

Открытыми глазами в солёной воде видно плохо. Мутное жёлто-зелёное пятно, тени, дрожь. Метра на два ещё различаешь форму, дальше — только силуэт.

Ну и ладно. Руки и счёт.

Проход. Я прошёл его поперёк на задержке, считая гребки. Вышло около тридцати — то есть метров двадцать пять по верху, если гребок у меня в тот день был обычный. Он не был обычный: я третью неделю ел втрое меньше нормы, и гребок у меня наверняка сел. Значит, двадцать пять — это потолок, а на деле меньше.

Со второго захода я сбился. Просто потерял счёт где-то на середине, потому что думал о другом, и пришлось всплывать и идти заново от той же гряды, злясь на себя, как курсант.

Глубина. Нырял к дну через каждые пять гребков и считал секунды падения. По центру вышло метров шесть, может, восемь — для варды это одно и то же. К краям поднимается резко: у левой гряды я достал дна с трёх метров, у правой — с двух с небольшим.

То есть коридор, в который реально войти, — метров двенадцать. Плюс-минус два, и я эти два честно себе записал.

Дно за проходом. Внутри бухты ровный песок, глубина падает плавно до метра у самого пляжа. Идеально. Можно подойти вплотную и высадиться посуху.

Гряды. Вот тут было самое интересное.

Я прошёл по правой гряде на ощупь, от берега к морю, и понял, что она не сплошная.

Между вторым и третьим обломком был провал — узкая щель метра полтора, с песчаным дном на глубине метра. Сверху её не видно вообще: над ней лежит плоский камень, и вода идёт через неё, а не над ней.

Чёлн там не пройдёт. Пловец — пройдёт. Я запомнил.

Всплыл я минут через двадцать, вылез на гальку и сел, и меня немедленно начало трясти от холода, хотя вода была плюс двадцать три.

Это не от воды. Это от еды, вернее, от того, сколько я её не ел.

Кинт молча собрал плавник и развёл на гальке маленький огонь — низкий, за камнем, как он умел, — и Тисса сунула мне в руки остаток лепёшки.

Я сидел на корточках у этого огня, грелся и смотрел на проход между двумя грядами.

И вот тут меня накрыло.

В ноябре девятнадцатого мы работали на затонувшем судне в Баренцевом.

Сухогруз, одиннадцать лет на грунте, лежал на левом борту на отмели, часть надстройки в отлив показывалась над водой. Внутри воздушные карманы, снаружи полярная ночь, вода плюс три.

Домой мы вернулись втроём.

Ерёмина после той ночи не стало.

Схему объекта делал я. Лично. Два дневных погружения и трое суток над чертежами, которые нам подняли из архива.

Я нашёл два прохода внутрь. Грузовой люк — широкий, затопленный. Кормовой трап — узкий, частично сухой.

И был третий.

Вентиляционная шахта машинного отделения. Я подошёл к ней снаружи, посветил, потрогал руками. Она была забита деформированным настилом и обрывками кабельных трасс, спрессованными в одну ржавую пробку.

Я записал: непроходима.

Не «проходимость не установлена». Не «требует проверки изнутри».

Непроходима.

Её расчистили за две недели до нас. Изнутри. А заглушку вернули на место снаружи, чтобы выглядело как было.

Мне тридцать было. Я к тому моменту одиннадцать лет отслужил и считался хорошим.

Я сидел на чужой гальке в чужом тысячелетии, грелся у чужого костра и смотрел на бухту, которой на моей карте не было и не могло быть.

Внутри не было ни слёз, ни ярости, ни даже тошноты.

Была очень ровная, очень спокойная мысль, от которой я потом не мог избавиться ещё месяц:

Ты сделал это опять.

Пять лет прошло. Тебя вычистили от всего: от звания, от снаряжения, от языка, от твоего мира. Тебе дали пустой остров и один нож.

И ты в первую же неделю посмотрел на берег с двух километров, один раз, из-под чужой верёвки на шее, — и написал в голове «непроходимо».

Кинт присел рядом на корточки и смотрел на меня с очень странным выражением.

Он не мог понять одну вещь, и вечером он у меня про неё спросил, и я не смог объяснить.

Двадцать минут. Человек ушёл под воду и двадцать минут ходил там кругами, ныряя и всплывая, ныряя и всплывая, ровно, спокойно, без спешки.

Они ныряют. Конечно ныряют — за раковинами, за упавшим грузом, за концом. Тридцать секунд, минута, кто хорошо — полторы.

Но у них это событие. Ты собираешься, ныряешь, достаёшь, вылезаешь.

А тут человек работал под водой так же буднично, как они работают на берегу.

Я потом много раз замечал: на Саринте меня боялись не за нож и не за то, что я уложил Кинта.

Меня боялись за воду.

Я взял глиняную плитку и, пока не забыл, нацарапал схему прохода: две гряды, коридор двенадцать метров, глубины, щель на правой.

Кинт смотрел через плечо.

Я показал ему пальцем: сюда — можно. Сюда — нельзя. Тут мелко.

И показал варду — руками, длину, вёсла.

Он покачал головой и показал: нет.

Я показал: