Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Она поняла. Она просто не могла иначе.

Вторым посыпался Кинт, и посыпался громко.

Он перестал разговаривать с дядей.

Не поругался, не хлопнул дверью — просто перестал. Приходил к воде, брал своё, уходил. На совете сидел и молчал. Когда Спираль к нему обращался, отвечал одним словом.

На острове в двести человек это заметили за полтора дня.

К третьему дню про это говорили все. Бабы у ступок обсуждали с огромным удовольствием и, судя по интонациям, сошлись на том, что дело в девке. Я слышал слово «пупи», слышал смех и слышал, как одна из них показывает руками что-то, от чего остальные начинают хохотать.

Кинт ходил мимо с каменным лицом.

Ему было двадцать два, и он в первый раз в жизни поссорился с человеком, который его вырастил, и не мог никому объяснить почему, — а весь посёлок решил, что он влюбился.

Я его понимал так, что даже плечо ныло.

Третьим сыпался я, и я сыпался тише всех, потому что мне было где.

Я сидел при Амассе.

Четыре часа в день, иногда шесть. Люди подходили по одному, называли свой дом, я кивал, второй дежурный черпал, Черпак вдавливал печать.

За смену мимо меня проходило человек тридцать.

И каждому из них я смотрел в лицо и думал: ты?

Ты, отец троих, который вчера принёс мне сушёного инжира просто так, потому что я его сыну показал узел?

Ты, тётка, которая на второй день дала мне лепёшку, когда меня ещё держали у столба?

Ты, мужик с рассечённой бровью, который тянул вместе со мной варду и потом хлопнул меня по спине, попав ровно по ожогу?

Я делал это не нарочно. Оно шло само, как считаются шаги.

Через неделю я поймал себя на том, что перестал улыбаться людям.

Обувь я считал два дня.

Задача была понятная: найти на острове всех, кто ходит обутым, и это должно было сузить круг до двух-трёх человек.

Так я думал.

Я обошёл посёлок трижды, в разное время, глядя людям под ноги, и это, между прочим, требует некоторого искусства — смотреть человеку на ноги так, чтобы он не начал смотреть на тебя.

К вечеру второго дня у меня был список.

Обутых оказалось не двое и не трое. Семеро.

Спираль. Черпак. Двое из охраны источника. Старший — тот седой, что командовал на берегу. Ещё один мужик из верхнего ряда, которого я знал в лицо и не знал никак иначе. И баба лет пятидесяти, у которой, судя по походке, что-то было не так со ступнёй.

Семеро.

Я сидел на камне у обвода и злился на себя, потому что попался на самую детскую ошибку из возможных.

Я решил, что редкое — значит уникальное.

Если из двухсот человек обуты трое, каждый на виду. Если обуты семеро — это уже категория, а не примета. И семеро, если приглядеться, распадались не на «богатых», а на «тех, кто много ходит по камню»: охрана источника весь день на площадке, Черпак носится вверх-вниз, у бабы больная нога.

Обувь была не привилегией. Обувь была спецодеждой.

Разведка чаще удлиняет список, чем укорачивает, и это признак того, что ты работаешь, а не подгоняешь.

Плохо не тогда, когда после трёх суток наблюдения у тебя семь подозреваемых вместо двух. Плохо, когда через трое суток остался ровно тот один, с которого ты начал.

Одну вещь я всё-таки вытащил.

У охраны источника обувь была у всех.

У всех четверых, кто по очереди сидел на площадке. Мягкая, кожаная, без пятки — потому что четыре часа стоять на раскалённом камне босиком нельзя, и они это выяснили лет за двести до меня.

Это не доказывало ничего.

Но это было направление, и оно совпадало с тем, о чём я старался не думать: человек, который ходит по ночам на мыс, должен уметь незаметно уходить и приходить. А кто на этом острове уходит и приходит в любое время, ни у кого не вызывая вопросов?

Тот, у кого дежурство.

Я сидел на камне и понимал, что круг подозреваемых у меня, конечно, семь человек, но четверо из них сидят на той же площадке, что и я, и один из них наливает мне воду.

Ниссо со мной не разговаривал двенадцать дней.

Обиделся он вряд ли. Он просто перестал.

С того самого дня, когда я нарисовал ему в пыли человечка, а Тисса вошла с кувшином и стёрла рисунок ногой.

Он не отворачивался. Он отвечал, если я спрашивал. Но урок закончился: он больше не тыкал пальцем в горшки, не требовал повторять и — главное — не смеялся надо мной.

Тринадцатилетний пацан, которому объяснили без слов, что он проболтался.

Я думал об этом несколько дней и в конце концов решил, что мне надо сказать ему одну вещь. Целиком. Не жестами.

Фразу я строил три дня.

Это звучит смешно, а на деле это была самая трудная работа за две недели.

У меня было сто пятьдесят слов, из которых девяносто — названия предметов. У меня не было ни одного отвлечённого понятия. У меня не было слов «никто», «тайна», «виноват», «прости», «бояться».

Я разбирал фразу на части и собирал заново, как разбирают узел.

«Ты сказал мне» — «сказал» у меня было.

«Я никому не сказал» — «никто» не было. Пришлось выкручиваться: «я не сказал. Ни один человек».

«Не бойся» — «бояться» не было. Совсем.

Я три дня искал, чем заменить, и в итоге взял то, что было: у них есть слово, которое значит «спокойно» и говорится козе, когда её держат, и ребёнку, когда обрабатывают ссадину. Не идеально. Но понятно.