Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Нижние ряды были старше верхних заметно, но не на век: земля их съела не до конца, камни осели, а не вросли. Я не берусь называть срок точнее, чем «поколение, может, чуть больше», — по осадке грунта на глаз точнее не скажет никто.

Значит, сорок четыре ямки на поколение с небольшим. Полтора в год.

Всё сходилось. Я даже успел этому обрадоваться.

А потом посмотрел на порядок.

Ямки шли не ровно.

В большинстве рядов их было по одной-две. Год, другой год, третий.

А потом вдруг — шесть подряд, в одном ряду, с одинаково заплывшими камнями.

Дальше опять по одной. Потом ещё кучка — пять.

Потом опять по одной.

Я стоял в хвосте толпы, в сумерках, и глазами разбирал этот склон на группы, и у меня в голове очень спокойно, без всякой драмы, складывалось то, что складывается у любого человека, который двенадцать лет учился видеть систему в разбросе.

Четыре кучки.

Четыре раза за это время море брало сразу по пять-шесть человек.

И вот тут арифметика, которая только что сошлась, развалилась на две части. Потому что если из сорока четырёх ямок двадцать две лежат в четырёх кучках, то на все остальные годы приходится по полчеловека в год.

То есть на самом деле тут почти никто не тонет.

Просто раз в семь-восемь лет исчезает сразу полдюжины.

Море так не работает.

Море берёт по одному — лодку перевернуло, человека смыло, ныряльщик не вышел. Море берёт сразу многих только когда накрывает экипаж, а экипаж — это мужики от восемнадцати до сорока, все разом.

А тут в одной кучке, я разглядел, ямки были разного размера.

Три больших. И три маленьких.

Детских.

Кинт на мысу нарисовал три засечки.

Ему двадцать два. Он помнит лет с семи-восьми. Значит, его память покрывает четырнадцать лет, и в неё уместилось три раза.

А кучек на склоне было четыре.

Четвёртая, самая нижняя и самая заплывшая, была старше его памяти.

Значит, это началось не при Спирали.

Значит, он это не придумал. Он это унаследовал.

Я стоял на кладбище чужого острова, смотрел на ямки с сырыми горшками и думал о том, что мне сегодня стало не легче, а гораздо тяжелее.

Потому что человека, который придумал мерзость, можно свалить.

А человека, который получил её от отца вместе с домом, водой и обязанностью кормить двести душ, свалить недостаточно.

Обряд начала знахарка.

Она вышла к верхнему ряду, и все замолчали, и она начала говорить нараспев — не петь, а именно говорить, на одной ноте, длинными периодами.

Я не понял ни слова. Ни одного. Это был не тот язык, на котором тут разговаривают, — вернее, тот же, но такой старый, что в нём для меня не разворачивалось ничего.

Она говорила минут десять.

Потом женщины пошли ставить сосуды.

Каждая шла к своей ямке — новой, свежевыкопанной в верхнем ряду, — опускалась на колени, ставила сосуд и засыпала его землёй наполовину. Не до верха. Наполовину, чтобы горло оставалось открытым.

Четыре женщины. Четыре сосуда.

Тисса стояла с матерью и не шла, потому что их сосуд был поставлен четыре года назад.

И вот тут началось то, ради чего я, собственно, это всё описываю.

знахарка замолчала.

И над кладбищем в наступившей тишине старшие домов начали называть имена.

По одному. Каждый — своих.

Мужчина лет сорока сказал имя и сел.

Женщина — одно.

Старший — тот седой, что командовал на берегу в первый день и у кого под воротом белели четыре старые линии, — назвал одно имя, и голос у него сорвался.

Он был единственный за весь вечер, у кого сорвался.

Их произносили ровно, без плача. Плакали до и плакали после, а в эту минуту говорили спокойно, потому что так положено. Четыре имени.

И когда последнее отзвучало, Спираль — который до этого стоял в стороне и молчал — вышел вперёд и произнёс формулу.

Короткую. Фраз пять.

Я её понял почти целиком, потому что слова там были простые и потому что её знал наизусть весь остров и все шевелили губами вместе с ним.

Смысл был такой.

Море взяло своё. Названные ушли к морю. Их имена сказаны здесь и теперь принадлежат этому месту.

Больше их не произносят.

Я стоял в хвосте толпы и очень медленно, всем телом, понимал, что́ я только что услышал.

Понимаете, это красиво.

Это по-настоящему красиво и по-настоящему милосердно, и я не иронизирую. Человек, потерявший мужа или сына в море, не хоронит тело, и у него нет ни могилы, ни последнего дня, ни точки. Он будет всю жизнь ждать на берегу. И тогда община собирается, ставит пустой горшок, говорит имя вслух — один раз, при всех, чтобы все слышали, — и закрывает.

Дальше горевать можно. Ждать нельзя.

Это придумали не злодеи. Это придумали люди, которые хоронили своих сотни лет и знали, что бесконечное ожидание убивает вернее горя.

А теперь смотрите, что из этого получилось.

Если имя нельзя произносить — о человеке нельзя спросить. Нельзя подойти к соседу и сказать: слушай, а куда всё-таки делся такой-то?

И нельзя сравнить два случая, потому что для сравнения надо назвать оба.

Обряд, придуманный, чтобы люди перестали ждать, работает как машина, которая стирает вопросы.

И тому, кто отдаёт людей, не нужно ничего скрывать. За него всё скрывает похоронный обычай, который придумали за двести лет до него совсем с другой целью.

У нас, между прочим, ровно так же не говорят, от чего умер дед. Все знают, и никто не спрашивает, и через двадцать лет внук уже не знает.

Я