Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

мы в Бильчу уезжаем, но это вечером будет, а Шура завтра днем на ту сторону Вислы отправляется, а потом домой. В тыл, значит. Не тут же ей дитя вынашивать и рожать. Во время наступления — какие же роды-то? — тараторил пожилой водитель-механик.

— Мы как узнали, что завтра всех в район Бильчи перебрасывают, так сразу и решили к вам зайти попрощаться. Приходим, а тут уже и без нас пир горой намечается, и народу полный дом, только вас двоих нет, — присоединился к нему Коля Ревунец, помогая Глебу снять мокрый от снега и потому тяжелый офицерский полушубок.

— Все равно ничего не понимаю, — пожал плечами Глеб и посмотрел на Астафьева. — А ты, Ренат, что-то понимаешь?

— А что тут понимать? — в прихожую, и без того тесную от набившегося в ней народа, протиснулся майор Першин. — Так уж получилось, что совпали наши желания прийти к вам и затеять проводки, как говорят у нас в Курщине.

— Андрей Михайлович, и вы тут?! — удивился Астафьев.

— Да вот, — развел Першин руками и широко улыбнулся, — решил зайти к вам и попрощаться с пани Мартой и Юдитой, а тут уже полон дом. Пришлось задержаться — куда ж тут денешься?

Глеб и Ренат, по-прежнему пребывая в недоумении, вошли в большую комнату и встали как вкопанные. Народу действительно было немало. К их удивлению, кроме Першина и экипажа командирского бригадного танка пришли еще и старики-поляки, еще одни соседи с площадки, с которыми за месяц у разведчиков сложились хорошие отношения. Была тут и пара знакомых продавцов с рынка, с которыми успел подружиться общительный Анатолий Зубов. А также, к наибольшему удивлению Шубина и Астафьева, Бартош и Галина из местного польского партизанского отряда.

— Вот, пришел вернуть Анатолию его полушубок, — обнявшись с Глебом, пояснил по-польски Бартош. — А он не берет. Говорит, что честно проиграл его мне в «орлянку». Но как я могу его взять, когда у вас наступление на носу? — Последнюю фразу он сказал уже по-русски и для полной убедительности постучал пальцем по кончику своего носа.

— Глеб, да скажи же ему, чтобы не отдавал мне полушубок! — протиснулся к ним Зубов. — У меня есть еще один. Говорю ему, что мне его выдали в качестве компенсации за мой проигрыш, а он не верит.

— Правильно делает, — вставил Астафьев. — Ты у нас врун тот еще. Нет у тебя никакого полушубка, в шинели вон ходишь.

— Вот вечно ты, Ренат, со своей правдой-маткой все испортишь, — раздосадованно отозвался на его слова Анатолий. — Нет сегодня, будет завтра. Может, я уже договорился с нашим интендантом, что он мне на днях выдаст новый полушубок? Ты ведь этого знать не можешь?

— Не могу, — согласился Астафьев. — И не верю тебе, что ты договорился, потому как ты с Картополовым вечно на ножах. Он тебя терпеть не может и в жизни не даст тебе никакого тулупа. Скорее застрелится, чем даст, — рассмеялся Ренат.

— Презентан сие клоосак, — просунулась между взрослыми Юдита. — Марта усех к цтолу зоветц. Настепни доспоритце, — пригласила она.

Все стали шумно рассаживаться за стол, который чем только не был заставлен. Видимо, гости тоже принесли с собой всякой всячины, решил Глеб, так как точно знал, что такого изобилия в их повседневной солдатской жизни в Опатуве еще никогда не бывало.

Время за разговорами и общением пролетело незаметно. Расходиться начали уже далеко за полночь. Первыми ушли спать соседи-старики, потом ушли и знакомые поляки-торговцы. Следом за ними собрались уходить и Бартош с Галиной. Зубов так и не принял обратно от польского партизана проигранный полушубок.

— Вот закончится война, вернусь в Опатув к пани Марте и Юдитке, тогда и отдашь мне его. А пока носи, — сказал он Бартошу, обнимая его и похлопывая дружески по спине. — А то и не отдавай, — внезапно пришла в голову Зубову хорошая мысль. — Считай, что это мой тебе подарок к свадьбе с моей землячкой. Договорились? — протянул он руку партизану.

— Договорылисц, — старательно выговаривая русское слово, пожал ему руку в ответ Бартош.

Экипаж танка Слюсаренко задержался дольше всех. Уже и Марта отвела Юдиту к себе в квартиру и уложила спать, а танкисты и разведчики все сидели за столом и вели неспешную беседу о солдатском житье-бытье, о скором наступлении, о будущей мирной жизни. И только когда Шура начала зевать, Коломеец встал и решительно сказал:

— Все, пора и честь знать. Засиделись, однако. Вон, Шура уже зевает, а значит, пора на боковую.

Когда вышли на площадку, Шура, несколько смущаясь, подошла ближе к Шубину и, отведя его в сторону, что-то протянула ему. Сначала Глеб ничего не понял, когда Котигорошек, как ласково называли Горохову все танкисты бригады, протянула ему что-то, зажатое в кулачке.

— Вот, — сказала она. — Это мой вам, товарищ капитан, подарок. Вернее, наш с Колей вам подарок.

Она раскрыла кулачок, и Шубин, к своему немалому удивлению, увидел на ее ладони маленький образок на тоненькой цепочке. Какое-то время он смотрел на образок молча, не решаясь взять его.

— Я ведь тебе говорил, что не надо, — толкнул Шуру в бок локтем подошедший к ним Колька. — Только смутила своим бестолковым подарком товарища капитана.

Глеб осторожно, за цепочку, взял подарок и, положив маленькую иконку на свою ладонь, стал с интересом рассматривать нарисованный на нем образ Богородицы.

— Это мамина, — пояснила Шура, не обращая внимания на Колькины слова. — Я вообще-то комсомолка, — еще больше смутившись, сказала она, — но маме разве можно отказать? И потом… Она ведь мне один раз жизнь спасла. — Шура кивнула на иконку. — Вот и Колька не даст соврать. Ведь было же, было?

— Было, — подтвердил Ревунец и обнял жену за плечи. — Но если вы не хотите, то…

— Хочу, — ответил Шубин и добавил: — У моей бабушки, помнится, был похожий образок. Вернее, у прабабушки. Ее с ним и похоронили. Я тоже не сказать, что верующий. Как уж воспитали, такой и есть. Но если он тебе жизнь спас, то, значит, все неспроста.

— Конечно, неспроста, — согласилась Шура, тряхнув рыжей шевелюрой. — А то как бы я тогда сейчас в себе младенца от Кольки носила? Это же чудо, что я живой осталась, и вот… — Она кивнула на свой уже немного округлившийся живот.

Глеб не стал вешать образок себе на шею, но, бережно завернув его в платок, спрятал в левый нагрудный карман гимнастерки.

— Береги себя, Котигорошек, — обнял он Шуру.

— И вы себя берегите, товарищ капитан… Глеб, — добавила она и быстро стала спускаться по лесенке.

— Шубейку застегни, а то простудишься, — кинулся следом за ней заботливый Колька.

Распрощавшись