Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

Он не договорил.

Из чащи, прямо перед ними, грянул выстрел. Звук был гулкий, резкий, сразу будто впитавшийся в мглу леса. Птицы разом смолкли. Лошадь Буторина шарахнулась в сторону, фыркнув от страха. Старик мгновенно замер, его рука взметнулась вверх, призывая к тишине и остановке. Они сидели, не двигаясь, вжимая ноги в стремена, вслушиваясь в наступившую леденящую тишину. Выстрел был один — стреляли из охотничьего ружья. И выстрел прозвучал оттуда, где должна была быть заимка.

А в городе Шелестов и Сосновский продолжали допрос. Теперь нужно было спешить, потому что арест Левакова скрывать долго не удастся. И тогда самая важная птица в этой стае может или улизнуть, или устроить такую защиту, что до нее не добраться и ничего не доказать. Этот человек, например, может убрать свидетелей, ближайшего помощника, убрать то звено цепочки, которое ведет к самому немецкому агенту.

Скорая помощь, приехавшая по вызову к Левакову, потерявшему сознание во время допроса, ничего угрожающего в состоянии его здоровья не нашла. Переутомление, нервный срыв. А по его собственным словам, в предыдущий вечер он очень много выпил алкоголя.

И все же Шелестов посчитал возможным дать Левакову отдохнуть ночь в камере, а утром его снова привели на допрос. Сегодня арестованный выглядел немного лучше, но всклоченные волосы и небритое лицо все же делали его узником даже визуально. Как-то неожиданно во внешности этого человека отпечаталось его ближайшее будущее, его дальнейшая судьба. Не быть ему уже ни начальником цеха, ни инженером на солидном производстве. В лучшем случае в какой-нибудь артели механиком по ремонту керогазов. А может, и механиком в гараже местного колхоза.

— Мы вас слушаем, Петр Афанасьевич, — Шелестов сидел напротив за столом.

— Я… не знаю, — еле шевеля губами и глядя в пол перед собой, пролепетал арестованный. — Я не понимаю…

— Вы все понимаете и все знаете. — Сосновский подошел и, поставив стул, уселся напротив Левакова на расстоянии вытянутой руки. — Вы все знали и понимали, когда согласились участвовать в этом обмане, в этом дерзком ограблении продуктового склада. Вы расскажите, как они на вас надавили, как заставили вас это сделать!

Начальник цеха несколько секунд смотрел в пол, а потом его растерянное лицо вдруг стала искажать гримаса боли, стыда и страха. Леваков закрыл лицо руками и вдруг, к удивлению оперативников, разрыдался. Сосновский, сидя перед ним, стал не успокаивать человека, а задавать вопросы, гася эту истерику. Леваков очень хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил о том, что оказался в безвыходной ситуации. Здесь была и крупа, которую он украл год назад по слабости и от безысходности, потому что у него болела дочь и ее надо было кормить, тут и авария, от которой его во второй раз спас парторг, замолвив словечко перед руководством. А потом еще зимой вдруг всплыло вредительство, и опять стрелки сошлись на начальнике цеха. Так ему по секрету рассказал все тот же Крутин. А потом, месяц назад, парторг Крутин посвятил Левакова в свои дела. Он сказал, что нужно обязательно вывести на чистую воду начальника ВОХРа Гоголева. И к тому никак не подобраться, и что по совету НКВД надо пойти навстречу неким людям, сыграть с ними спектакль. И тогда их возьмут с поличным, и самого Гоголева тоже. Леваков не сразу согласился, но Крутин припомнил ему все, что он для него сделал, как отстаивал перед начальством, и убежденно заявил, что если бы не Крутин, то сидеть бы Левакову уже давно.

Арестованному налили воды, дали закурить, и он понемногу стал успокаиваться. Чувствовалось, что, выговорившись, он почувствовал себя немного легче. Теперь нет тайн, теперь все пусть будет так, как будет.

— Скажите, Петр Афанасьевич, — проговорил Шелестов, когда Леваков чуть успокоился. — Каково ваше мнение? Ведь Крутин не враг, не агент фашистов на заводе. Зачем ему это все нужно было?

— Он хуже, чем враг, — угрюмо ответил арестованный. — Он карьерист, который по трупам пойдет вверх. Ему нужно пробиться в обком партии, а потом со славой борца, победителя, разоблачителя и верного ленинца перебраться в Москву. Хотя, если на все это посмотреть с точки зрения вреда, то, наверное, он враг. И я с ним стал врагом. Только он по убеждению, а я по слабости своей, по доверчивости и по глупости. Я ведь и начальником цеха стал благодаря Крутину.

— Но вы же хороший инженер, — возразил Сосновский. — Вы и так заслуженно стали начальником цеха. Но вот вы скажите, как вы считаете, а откуда в топливной системе прибывших танковых моторов оказалась металлическая микростружка?

— Ее не было, когда пришли двигатели. Она появилась там по нашей вине, по вине кого-то из руководства завода. Я еще тогда говорил, что нельзя делать развальцовку концов медных топливных патрубков холодным способом. Медь хоть и мягкий, ковкий металл, но могут из-за перепада температур, от нагрузки появляться микротрещины, и это приведет к утечке топлива, к нарушению целостности стыковочного места. Развальцовку делают горячим способом, но наше руководство решило сэкономить свои ресурсы, в том числе и человеко-часы, ускорить процесс. Мне тогда Потапчук очень грубо и с угрозами рот заткнул, когда я пытался возражать. Только что во вредительстве не обвинил, сказал, что настоящего момента не понимаю.

Левакова увели в камеру, а Шелестов и Сосновский задержались в комнате. Картина происходящего на заводе вдруг стала вырисовываться в странном свете. Только в странном ли? Каждый начальник имеет определенные привилегии, и каждый хочет эти привилегии сохранить, а значит, и свое начальственное кресло. И используют для этого не всегда честные средства. Кто-то жизни и здоровья не щадит ради общего дела, ради того, чтобы помогать фронту изо всех своих сил. А для кого-то фронт, война, которую ведет страна, отходят на второй план. Для них даже военные условия производства являются способом сохранения привилегий или даже карьерного роста, а значит, повышения количества и качества привилегий. Но ведь должны же быть хоть какие-то нравственные рамки или их уже нет у этой категории людей?

— Ты хочешь сказать, что никакого вредительства в угоду фашистам на заводе нет? — спросил Сосновский. — Только неумно предпринятые шаги карьеристов?

— Нет, я думаю, что немецкому агенту выгодно, чтобы эти карьеристы оказались рядом, чтобы на них в самый нужный момент можно было все свалить, а самому остаться в стороне. Он их взращивал возле себя, этих карьеристов, поощрял. Он где-то рядом с ними, Миша, совсем рядом.

— И он теперь чувствует, что мы подбираемся к нему, — согласился Сосновский. — И времени у нас остается очень мало. Когда