Выбор чести - Даниил Сергеевич Калинин

– Ну что, баск, радуешься меня видеть раненым и обездвиженным? Наверное, ликуешь внутри… Что же, твоё право.

Доктор с усмешкой взглянул на меня:

– Если бы я действительно радовался тому, что ты лежишь раненый, то тебя бы давно закопали, ещё неделю назад. Я спас тебя, русо, но теперь мы с тобой в расчёте.

Вот так вот, я спас девчонку, а она спасла мою жизнь. Её строгого отца звали Айнгер, он был авторитетным хирургом. Именно его золотые руки чистили мои раны и достали все осколки таким образом, что мои ноги остались на месте.

Дни в госпитале были до скуки однообразны. Я нехотя общался с парой испанцев, но это были не жизнерадостные и дружелюбные наваррцы. Когда они узнавали, что я русский, общение увядало как-то само собой – с русскими в Испании ассоциировалась помощь большевиков. Да я и не жаловался. После всего пережитого уже не хотелось искать общения; сказывалось нелюдимое детство. Я снова писал матери, теперь врал о том, что стал санитаром и служу при госпитале. В остальное время спал, ел… и тихо грустил. Однажды ночью нахлынула такая волна тоски по матери и никогда не виданному отцу, что слёзы не удалось сдержать. Я тихо выл, зарывшись под одеяло и надеясь, что никто не услышит. Однако с утра во время обхода в глазах Айнгерра я прочитал что-то вроде… сочувствия?

Когда я наконец-то смог ходить, мне удалось осуществить маленькую мечту. В больничном саду росла сирень. В Испании она отцветает рано, однако Страна Басков была горным, северным (и относительно холодным) регионом. Потому я сумел дождаться момента, когда ещё дивные и благоухающие цветы не осыпались.

Это было настоящее счастье – вдыхать насыщенный, сладкий, даже несколько пряный аромат. Касаясь нежнейших листьев сирени, я будто бы чувствовал под ладонями женскую кожу, до того необыкновенно бархатистой была её листва.

Вдоволь надышавшись, я сел на лавочку и с новой волной нежной грусти вспоминал, как молодая мама приносила в нашу каморку эти дивные цветы. Они сразу будто преображали наше скромное жилище, принося с собой атмосферу праздника… Теперь же я не смел сломать и кустика, боясь оттолкнуть детские воспоминания.

И в тот момент, когда я уже готов был подняться наверх, я увидел ЕЁ, выходящую из дверей больницы. Я узнал её со спины, по силуэту, и будто молния пронзила моё сознание.

– Девушка, подождите! Постойте!

Она лишь ускорила шаг.

– Девушка, пожалуйста, помогите!

Последние слова я выкрикнул с отчаянием. Да, настоящим отчаянием, ведь я ужасно испугался потерять человека, единственного, с кем я хотел бы здесь просто поговорить. И конечно, в душе я жаждал встречи с той, чьи глаза так запали мне в душу.

Женщины милосерднее мужчин. Услышав неподдельную мольбу, она остановилась и обернулась. Понимая, «что» и «как» нужно делать дальше, я вскочил и попытался быстро поковылять к ней. При этом я сильно припадал на правую раненую ногу. Сделав три шага, я практически «честно» неуклюже упал. Это стало последней каплей: девчонка побежала ко мне на помощь.

Мне было действительно больно, и страдания на лице не пришлось изображать. Когда же она склонилась надо мной, я наконец-то разглядел её. Вот это да.

Чёрные, слегка вьющиеся волосы ниспадали ниже плеч, а пряди чёлки красиво очертили чело. Красивые изогнутые брови выгодно подчёркивали невероятно тёплые и самые выразительные на свете карие глаза, обрамлённые густыми ресницами… Картину дополняли полные, красиво очерченные губы и загорелая кожа матового оттенка.

Девушка была невысокой, немного худой и внутри меня сразу родилось сравнение – молодая лань. На вид ей было 16 лет: совсем ещё юная, но уже и не ребёнок.

Сердце забилось так сильно, будто хочет выскочить из груди, а губы сами собой разошлись в улыбке. Я увидел, как дрогнули в ответ кончики её губ, но басконка быстро взяла себя в руки. Она помогла мне встать и доковылять до скамьи.

– Пока не пытайтесь идти так быстро – снова упадёте… Мне пора, счастливо оставаться.

– Подожди… Ты не вспомнила меня? Помнишь, тогда, марокканцы…

Её лицо исказилось гримасой отвращения и стало будто каменным. Я попытался как можно быстрее исправить ситуацию:

– Пожалуйста, прости. Я не подумал, что напомню тебе столь неприятные события. Просто хотел сказать, что мы уже знакомы.

Её лицо стало чуть теплее. Хороший знак.

– Да, я помню вас. Вы защитили меня тогда, а потом ещё и принесли продукты. Немного, но в Бискайе и такое количество – просто роскошь. Я вам благодарна.

– Я рад, что сумел вам помочь. Знаете, если бы вы хоть ненадолго задержались здесь, со мной, я был бы безмерно счастлив. Мне здесь, право слово, не с кем даже поговорить.

– А ваши сослуживцы, с кем вы разоряете мою страну и уничтожаете наши города? Разве с ними у вас нет совместных тем? Я думала, рекете довольно близки друг с другом, а басков считают предателями…

Что же, нечто подобное я и ожидал услышать. И потому у меня уже был готовый ответ:

– Я правда воевал против басков в частях рекете. Но я не карлист, не испанец, и даже не француз. Я прибыл сюда воевать со своими врагами, с «красными», но пути войны… Меня они забросили сюда в тяжёлую пору. Но уж если говорить о судьбе, то и без моего участия наваррцы, в конечном итоге, взяли бы Очандиано. Но не факт, что в отсутствии меня, вас сумели бы спасти. И кстати, я не знаю вашего имени. Меня зовут Никита.

– Дуниша. Я знаю, что вы русский, ваши сослуживцы чествовали вас тогда на улице, помните? И что же вас привело в Испанию? Месть? Кому же, может быть испанцам, которые ничего не сделали вашим родным?

– Нет, дорогая Дуниша, не месть. Сыновий долг, но если вы позволите, то обо всём по порядку. Так что, послушаете мою историю?

Девушка всё-таки согласилась ненадолго задержаться. А это был отличный знак!

Я рассказал ей всё. Про маму и дедушку, про отца и встречу родителей. На этом моменте басконка усмехнулась – мне показалось, что игриво – и сказала:

– Это добрая традиция мужчин вашей семьи – спасать от насилия и бесчестия попавших в беду девушек!

– Да, есть такое дело…

Я успел рассказать до того момента, как моя мама оказалась в Марселе с ребёнком, без всяких средств к существованию. Дуниша внимательно слушала мой рассказ, и по глазам я видел, что она сопереживает. Однако виновато улыбнувшись,