Мертвая тишина - Анна Денисова

Пиздец, вот и поговорили, — задумчиво сказал Денис, закрывая за собой дверь. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Где-то глубоко внутри что-то сжалось — не боль, не гнев, а странное, щемящее чувство, от которого хотелось одновременно обнять брата и закричать.

Ольга поджидала Дмитрия на лестнице. Из кабинета вышли все, кроме него и Ани. «Хмм, очень интересно… Что они там делают? Вдвоём?» — думала она, постукивая носком тапочка по ступеньке. Звук получался приглушённым — деревянные ступени были покрыты ковровой дорожкой. Минуты тянулись медленно. Остальные уже разошлись: женщины ушли в спальни на втором этаже, мужчины спустились вниз, где располагалась их общая зона. В коридоре царил полумрак — электричество экономили, и горел лишь один настенный светильник. Его тусклый свет отбрасывал длинные, дрожащие тени, придавая обстановке оттенок таинственности и тревоги. Ольге надоело стоять. Она присела на ступени, обхватив колени руками. В тишине были слышны лишь редкие звуки: скрип половиц где‑то вдали, приглушённый разговор из соседней комнаты. Хлопнула дверь — из их общей комнаты вышла Елена с полотенцем на плече, направляясь в ванную. Она не заметила Ольгу, погружённая в свои мысли. Через приоткрытую дверь другой комнаты доносился тихий голос Светланы. Она что‑то рассказывала Насте, с которой делила спальню. Слова были неразборчивы, но тон — мягкий, успокаивающий. Ольга уже хотела встать и уйти, когда дверь кабинета вдруг распахнулась. — Я тебе обещаю, — донёсся тихий, но твёрдый голос Дмитрия. Что ответила Аня, Ольга не расслышала — звук поглотила дистанция и глухая дверь. Затем открылась ещё одна дверь, и звонкий голос Карины воскликнул: — Пап, постой! — Да, Кариша, — мягко ответил Дмитрий. — Пап, ты… больше не будешь уезжать? — в голосе звучала надежда, смешанная с тревогой. Дмитрий тяжело вздохнул. Ольга невольно замерла, прислушиваясь. — Кариша, радость моя, я бы рад, но нам нужно много всего: еда, одежда, лекарства… Это всё нужно искать и привозить сюда. Ты же понимаешь? Уже не маленькая совсем невеста, — голос Дмитрия звучал ласково, с лёгкой улыбкой. Карина смущённо засмеялась: — Ну, пап, хватит, какая невеста?! Я понимаю, конечно… Но… я очень боюсь… Каждый раз, как ты уходишь, я боюсь, что ты… больше не вернёшься… И мне… становится очень страшно… — её голос дрогнул, и она замолчала. Дмитрий снова вздохнул. Ольга чуть приподнялась, пытаясь разглядеть их сквозь полумрак коридора. Карина стояла, обнимая отца, уткнувшись лицом ему в грудь. Он нежно гладил её по волосам, словно пытаясь передать всю свою силу и уверенность через это простое прикосновение. — Ну, успокоилась? — спросил он с лёгкой насмешкой в голосе, стараясь разрядить напряжение. — Иди спать, уже поздно. У нас сейчас каждый день много работы. Карина отстранилась, кивнула: — Спокойной ночи, пап. Я… я тебя люблю! — И я тебя люблю, очень! Спокойной ночи! — ответил Дмитрий, и в его голосе Ольга уловила лёгкую дрожь. Дверь тихо закрылась. В коридоре снова наступила тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом из других комнат. Послышались шаги — размеренные, тяжёлые. Дмитрий шёл к лестнице. Ольга медленно выпрямилась, поправила прядь волос, упавшую на лицо. В полумраке коридора его фигура выглядела массивнее, чем обычно, а тень, отбрасываемая настенным светильником, казалась почти угрожающей. Он подошёл к первой ступени, поднял взгляд. Глаза ещё хранили следы недавней беседы с Кариной — мягкую усталость и затаённую тревогу. Ольга улыбнулась — чуть натянуто, но стараясь придать лицу непринуждённость: — А я тебя жду! Он удивлённо приподнял брови, на мгновение задержал взгляд на её лице: — Зачем? — Хочу попросить научить меня стрелять, — твёрдо сказала она, выпрямив спину и глядя ему прямо в глаза. В её голосе звучала решимость, почти вызов. Дмитрий помолчал, задумчиво разглядывая её. В воздухе повисла пауза, наполненная невысказанными вопросами. Он провёл рукой по волосам, будто собираясь с мыслями. — Хмм, понятно. Я подумаю над твоей просьбой. — Это значит «нет»?! — Ольга шагнула ближе, её голос дрогнул от напряжения. Тени от светильника дрожали на её лице, придавая чертам резкость. — Это значит, что я подумаю, как это сделать: нужны лишние патроны, место для стрельбища, — спокойно пояснил он, не отводя взгляда. — Ааа, ясно, — её плечи чуть расслабились, но в глазах всё ещё читалась настороженность. — А уж подумала, что ты, как все мужики, якобы соглашаешься, а на самом деле… — она не договорила, делая ещё шаг к нему. Теперь она стояла совсем близко. В коридоре стало душно — или это лишь казалось из‑за нарастающего напряжения. Ольга подняла руку, коснулась его лица, провела пальцами по щетине, затем скользнула ладонью по груди, вниз, к поясу. Он резко перехватил её запястье, сжал, но не грубо — скорее предупреждающе. — Что ты делаешь? — голос прозвучал резко, как щелчок кнута. — Ну… ты мне нравишься… Ты один, я одна, почему бы нам не… — она замолчала, потянулась губами к его губам. Её дыхание стало чаще, в глазах мелькнуло что‑то отчаянно-дерзкое. Он отстранился, сделал шаг назад, сохраняя дистанцию. — Это ни к чему. — А что так? Я тебе не нравлюсь? — иронично усмехнулась Ольга, но в усмешке сквозила горечь. Она попыталась скрыть обиду, но голос дрогнул. Дмитрий снова вздохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Мне нравится другая… — Аааа, эта тихоня фельдшерица? — она скептически фыркнула, скрестила руки на груди. В её взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с досадой. — Ну что ж, очень жаль… Ты не знаешь, от чего отказываешься... Он пожал плечами, не говоря больше ни слова. Обошёл её и стал спускаться вниз. Ступени тихо скрипели под его шагами, а каждый звук отдавался в тишине коридора, как отголосок закончившегося разговора. Ольга осталась стоять. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, затем медленно разжались. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в полумраке нижнего этажа. В коридоре снова стало тихо. Лишь далёкий шум из других комнат напоминал, что жизнь продолжается. Ольга медленно повернулась, направилась к своей двери. Её шаги были ровными, но в каждом движении чувствовалась сдержанная досада.