Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Глава 16

Центральный колхозный рынок располагался на бывшей Базарной площади. Раньше на его территории также находился пятиглавый Христорождественский собор, окруженный чугунной оградой. Но в 1938 году собор за ненадобностью снесли по постановлению исполкома городского Совета народных депутатов, ограду разобрали для нужд литейного производства завода «Ревтруд», и остались лишь большие и малые торговые ряды, тянувшиеся сплошной цепью аркад на сотни метров.

Главный вход со стороны улицы Интернациональной представлял собой кирпичную прямоугольную арку с двенадцатью массивными четырехгранными колоннами. Верх арки до середины занимал широкий красочный транспарант, на котором был изображен Сталин в окружении орденоносных колхозников: веселых женщин, убеленных сединами почтенных стариков и безусой, улыбающейся от счастливой жизни молодежи. Жирными крупными буквами шла надпись:

«ТРУДИСЬ С УПОРСТВОМ БОЕВЫМ, ЗА ЧИСТЫЙ ТРУД НАГРАДА ЖДЕТ:

ЧТОБ СТАЛ КОЛХОЗ ПЕРЕДОВЫМ! ДОСТАТОК, СЛАВА И ПОЧЕТ».

На площади перед рынком стояли вразброд колхозные подводы. Уныло свесив головы от жары, спасаясь от одолевавших их оводов, разномастные лошади прядали ушами, хлестали себя по бокам жесткими метелками длинных, неподрезанных хвостов. В некотором отдалении от них как особая каста сидели на скрипучих телегах и на легких рессорных бричках деревенские мужики, подрабатывающие в городе извозом.

Уже на подходе к рынку Журавлев с Капитонычем повели себя как чужие люди: фотограф, бережно прижимая к груди кофр с фотоаппаратом, ускорил шаг, а Илья, наоборот, приостановился послушать безногого инвалида, игравшего протяжную жалостливую песнь на старенькой гармони. Одетый в облезлое солдатское обмундирование, с медалью на груди «За отвагу», парень восседал квадратным обрубком на низкой тележке, у которой вместо колес были металлические ролики. Фронтовик пел мягким дрожащим голосом, глядя на стоявшую перед ним консервную банку с мелочью. По его обветренным небритым щекам ползли мутные слезы, капали на разноцветные, хоть и изрядно потускневшие веселые меха.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Щемящее чувство одиночества вдруг беспричинно охватило Илью. Он торопливо вынул из кармана сложенные вдвое пять рублей с изображением парашютиста на фоне самолета, не расправляя, положил синюю банкноту в банку, развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал к арке. Не переставая петь, парень поднял голову, поглядел в спину удалявшемуся фраеру в чесучовом пиджаке. В его глазах не было ни малейшей искорки благодарности, ни презрения, только пустое равнодушие: подачка, она и есть подачка.

Журавлев ступил на вымощенную булыжником территорию рынка, в уши ему тотчас же плеснул разноголосый гул, характерный для большого скопления народа. Как будто его от тишины разделяла невидимая черта, а точнее, арка, он даже хотел отступить назад, чтобы проверить свою догадку. Но Илья лишь хмыкнул над своими несвоевременными мыслями и вошел в плотную, колышущуюся, перетекавшую с места на место многолюдную толпу.

Слева какой-то расхристанный мужик в рваной розовой рубахе громко ругался с дородного вида бабой, которая сучила своими пухлыми кулаками у него перед лицом, так и норовя ударить. Мужик пугливо отталкивал ее руки, пальцем указывал на что-то лежащее у него в ногах в корзинке, кричал, разбрызгивая слюни:

— Не поросенок это, а доходяга! Я к нему и пальцем не притронулся, а он уже взял и околел! Верни деньги!

— А это видел?! — спрашивала отчаянная баба и совала ему под нос кукиш с грязным выпирающим пальцем. — Удавил животинку, а теперь деньгу требует, — осуждающе качала она головой; платок у нее сполз на затылок и раскосмаченные волосы трепал ветер. — Паскудник! Как только тебя земля-матушка еще носит? Тьфу на тебя!

Справа два мужика полюбовно договорились, должно быть, о продаже хомута (он висел у одного из мужиков на плече) и теперь, стоя у стены дощатого ларька со скобяными изделиями, обмывали покупку: пили мутный самогон прямо из бутылки, закусывали соленым огурцом. Их немилосердно толкали, но они не обращали внимания, занятые пьяными разговорами.

Посмеиваясь, Журавлев сунул руки в карманы и праздной походкой не спеша двинулся сквозь человеческий муравейник, раздвигая людей плечами.

Пахло потом, солидолом, конской сбруей, ржавчиной, сушеной рыбой, жареными семечками, прелыми арбузными корками, навозом… Рыночный горячий воздух густо пропитался этими смешанными запахами, был ни с чем не сравним. Разве с другим более крупным южным базаром!

Война закончилась чуть больше года, открылось множество самых разных артелей. В них были заняты в основном инвалиды-фронтовики. Все, что здесь продавалось, было сделано их руками, стосковавшимися за годы войны по мирному созидательному труду: керогазы, керосинки, алюминиевые кастрюли, чугуны, галоши, сапоги, иголки для примусов…. На блошином же рынке, где торговали всякой всячиной, было вообще столпотворение, потому что там можно было приобрести нужную вещь по дешевке.

— Сынок, семок купи, — услышал Журавлев сбоку требовательный голос, и в бедро ему бесцеремонно ткнули тупым предметом.

Он обернулся. На опрокинутом ящике из-под водки сидела маленькая старушка и тянулась к нему клюкой. Выражение ее морщинистого лица, спрятанного под козырьком надвинутого на глаза бордового платка, было злым. Щеря впалый рот с черными кореньями съеденных за долгий век остатками зубов, она опять резко сказала:

— Семок купи! Антильгент…

Илья догадался, что так рассердило старуху; собственно, он и сам не очень вольготно чувствовал себя в чужой одежде.

— Почем? — спросил он, гася улыбку.

— Рубль, — коротко выплюнула старуха и поджала губы, сверля его ненавидящим взглядом своих дымчато-блеклых глаз.

Журавлев вынул деньги, ловким приемом отщелкнул бумажный рубль и в ожидании семечек замер, шевеля пальцами с зажатой между ними банкнотой. Старушка поводила глазами следом за бумажкой, что-то сердито пробурчала себе под нос. Зачерпнув граненым стаканом из мешка жареных семечек, ссыпала их в кулечек, свернутый из газеты, и протянула Илье.

— Шшолкай на здоровье. — Старушка скупо улыбнулась сморщенным личиком, отчего ее глаза на миг ожили, блеснули откровенно алчным огнем; деловито достала из-за пазухи узелок с деньгами, присовокупила к ним вырученный рубль и, тщательно завернув, спрятала опять за пазуху. — Семки ску-у-усные, — в напутствие проговорила она, глядя с затаенной завистью, с какой ловкостью прифранченный парень закинул в свой зубастый, как у щуки, рот первую семечку.

Одарив прижимистую старушку очаровательной улыбкой, Журавлев двинулся дальше вдоль рядов. Со стороны казалось, что он продолжает беспечно грызть вкусные каленые семечки, а на самом деле старший лейтенант уголовного розыска внимательно приглядывался ко всему, что происходило вокруг,