Без страха и упрёка - Андрей Борисович Земляной

Сивый впервые удержал пулемёт после гибели расчёта, Щербина потерял Василия, а Руденко несколько ночей подряд обходил позиции, потому что боялся, что рота развалится после очередного штурма.

Ни одна из этих причин не делала развалины родным домом.

Просто уходить оказалось труднее, чем мечталось.

Рота покидала фабрику небольшими группами через нижний ход. Раненых, которых разрешили перевозить, несли на носилках. Остальные шли сами. Никто не строился для парада, не произносил речей и не оборачивался по команде.

Сивый нёс «ДП» и два диска в сумках. Несколько раз он всё-таки посмотрел назад, туда, где над складами поднимался дым.

— Думаю, Горелов удержит, — сказал пулемётчик, когда они вышли к машинам. — Слушал внимательно, людей в окна без нужды не посадит. А всё равно странно уходить. Столько времени хотел отсюда выбраться, а теперь кажется, что чего-то не проверили.

— Что-нибудь обязательно забыли, — ответил Штурмин. — Схемы передали, заряды показали, проходы Горелов знает. Дальше уже его участок.

Алексей обернулся к фабрике.

Он ждал, что после приказа на смену станет легче, но вместе с облегчением пришла тревога за тех, кто остался на позициях. В развалинах ещё недавно были люди, которых теперь не хватало ни в строю, ни возле машин.

Оставаться из-за них не имело смысла. Рота выполнила приказ, сдала участок и уходила туда, куда её направили. Только от этого проще не становилось.

Машины тронулись, когда над городом начал светлеть дым.

До переправы добирались почти весь день. Колонна часто останавливалась, пропуская тягачи, санитарный транспорт и подразделения, двигавшиеся к передовой. За Волгой людей несколько часов держали в сборном районе, затем погрузили в вагоны.

Большую часть дороги бывшие штрафники спали.

Укладывались на досках, на полу и на собственном снаряжении. Оружие держали рядом. На станциях просыпались от команд сопровождающих, получали воду и горячую пищу, после чего снова возвращались в вагоны.

После Сталинграда тишина оказалась не успокаивающей, а подозрительной.

В первую ночь кто-то вскочил от лязга сцепок и схватился за винтовку. Несколько человек проснулись вместе с ним. Потом разобрались, выругались и снова легли, однако Алексей ещё долго смотрел в темноту.

Его тело привыкло просыпаться раньше сознания. Любой резкий звук означал гранату, обрушение или человека, подошедшего слишком близко. Теперь за тонкой стенкой вагона стучали колёса, кто-то храпел, пахло мокрыми шинелями, хлебом и оружейным маслом. Никакой непосредственной опасности не было, но организм отказывался этому верить.

Штурмин заставил себя убрать руку с «Вальтера P38» и закрыл глаза.

В Ульяновск прибыли под дождём.

На станции были целы крыши и окна. По платформе ходили грузчики, женщины несли корзины, возле склада разгружали ящики. У санитарной машины двое бойцов меняли колесо, ругаясь из-за заржавевшей гайки.

Нормальная жизнь раздражала своей обычностью.

Алексей понимал, что город не обязан выглядеть разрушенным только потому, что в нескольких сотнях километров люди живут в подвалах. И всё же целые стёкла, сухая одежда прохожих и торговка с корзиной яблок казались почти неприличными.

Сивый остановился возле вокзального здания.

— Я уже забыл, что в окно можно просто смотреть, а не проверять, не сидит ли там немец, — произнёс пулемётчик. — Здесь даже занавески висят.

— Не трогай, — ответил Штурмин. — Вдруг окажется, что за них тоже отвечает отдельный начальник.

Сивый усмехнулся и поправил ремень «ДП».

Бывшую штрафную роту разместили в казармах на окраине города. Первые дни ушли на медицинский осмотр, баню, получение белья и проверку документов. Люди отсыпались, ели горячую пищу и постепенно переставали вздрагивать от каждого хлопка двери.

Руденко вскоре вызвали в штаб формирования. Вернулся он уже с приказом о присвоении звания майора и назначении командиром батальона.

Новость встретили без торжественной церемонии. Несколько старых бойцов поздравили его, после чего Руденко сразу собрал командиров и начал распределять обязанности. Звание не изменило ни его голоса, ни привычки носить в планшете больше бумаг, чем туда помещалось.

Нечаева назначили командиром первой стрелковой роты. Сивого оставили при пулемётном подразделении помощником командира расчёта, обязав учиться распределять огонь, следить за боеприпасами и отвечать за людей. Он заявил, что прекрасно жил без подобных обязанностей, но уже вечером проверял списки имущества серьёзнее, чем многие кадровые младшие командиры.

Штурмина временно оставили в распоряжении командира батальона.

Он не знал, означает ли это будущий взвод, должность при штабе или решение, которое ещё не дошло из Москвы. Руденко тоже не объяснял. Только приказал пройти врачей, привести в порядок оружие и не вмешиваться в формирование подразделений без необходимости.

Первые два дня Алексей почти спал.

Он просыпался к обеду, ел, снова ложился и лишь к вечеру выбирался во двор. Рана на боку заживала нормально, плечо двигалось свободно, однако врачи несколько раз проверяли слух и задавали вопросы о головных болях, головокружении и сне.

Штурмин отвечал честно ровно настолько, чтобы его не отправили в госпиталь.

Голова иногда болела. В ушах после тишины появлялся тонкий звон. Ночью он несколько раз просыпался, не понимая, где находится, и искал рукой оружие.

Лежать ещё неделю под наблюдением Алексей не хотел, но и прежней уверенности в собственной неуязвимости уже не испытывал. Тело исправно напоминало, что оно не железное и однажды может не успеть за решением головы.

Когда становилось слишком тихо, Штурмин разбирал трофейный «Маузер», проверял крепления десятикратного прицела и перебирал немецкие патроны, полученные по распоряжению Ерёменко. Две сотни патронов одной партии были уложены в одинаковые пачки. На фабрике такой запас казался богатством. Здесь, в сухой казарме, они выглядели просто аккуратными картонными коробками.

Трофейный «Вальтер P38» он носил постоянно. Пистолет был удобнее «ТТ», позволял безопасно держать патрон в патроннике и не требовал перед первым выстрелом возиться с курком. Два запасных магазина находились в немецкой кобуре на ремне.

На четвёртый день за Штурминым пришёл капитан Зайцев.

Он нашёл Алексея возле оружейной комнаты, где тот помогал Сивому разбирать полученные для батальона диски к «ДП».

— Сержант Штурмин, вас вызывают в штаб формирования, — сообщил Зайцев. — Оружие оставьте в казарме, кроме пистолета. Разговор займёт не меньше часа.

Сивый поднял голову.

— Его опять куда-то забирают?

Зайцев посмотрел на пулемётчика.

— Когда решение будет принято, командир батальона сообщит подразделению. Пока продолжайте заниматься своим имуществом.

Сивый подождал, пока капитан отойдёт на несколько шагов, и тихо спросил:

— Алексей, вернёшься?

— Сначала узнаю, куда меня вызывают, — ответил Штурмин. — Не успеешь соскучиться, разбери оставшиеся диски и не перепутай исправные с теми, которые уже пометил оружейник.

— Значит, дело серьёзное, — заключил Сивый.