Бездна и росток - Dee Wild

одеяло последних предсумеречных лучей. На горизонте, подёрнутые дымкой, угадывались далёкие холмы – наверное, где-то там, окутанная смогом заводов, гигантским спрутом распласталась по земле Ла Кахета, протягивая в стороны щупальца пригородов, а ещё дальше, за тысячу километров отсюда, среди пожухлой травы и низкорослых деревьев пряталась старая-добрая Олинала с одиноким серым шпилем огромной неуместной гостиницы. Вдоль тротуаров бродили праздные пешеходы, сверкали жемчугом лучезарные улыбки, по горячему асфальту шуршали автомобильные шины, отрывистые гудки на перекрёстках подгоняли зазевавшихся на зелёном сигнале водителей…

Так было раньше, но я прекрасно понимала, что всё сильно изменилось…

— Мир, где даже вечером не продохнуть, — протянул бледный Умник, расстёгивая ворот спецовки. — Мне от одного вида уже жарко.

— Ты здесь не выживешь, — бросила Молния, не отвлекаясь от приборов, — но если попросишь вежливо, я облегчу твоё существование и поделюсь кремом для загара…

Лоскуты под нами всё увеличивались в размерах, растягивались, вырастая в зернистые полотна полей, тут и там рассечённые взъерошенными холмами, разрезанные узкими ручейками и нестройными шеренгами куцых деревьев. Пара крохотных коробочек и бежевый цилиндр, отбрасывая длинные закатные тени на окраину одного из таких лоскутов, вырастали в двухэтажный дом и окружённый деревянным забором амбар с торчащим в стороне зерновым элеватором.

В груди защемило – пейзаж за окном казался родным до боли. Знакомое чувство, когда свет и тень на периферии зрения складываются в картинку, которая будит глухую память. Включает алгоритм дежавю. Стоило замереть, прислушаться к внутренним ощущениям и ухватиться за это чувство – и перед глазами начнут восставать картинки из прошлого. Приятные моменты – и только они, потому что плохие этот механизм не воспроизводит. Для плохих нужна наживка, их приходится вспоминать, а хорошие всплывают на поверхности памяти сами. Бабочка в сачке, яркая вспышка света на выходе из тёмного кинотеатра, откушенный ломоть арбуза в руках…

Глайдер опустился на брюхо прямо напротив покосившихся ворот бревенчатого амбара, и майор скомандовал:

— Бурят, Умник, проверьте дом на всякий случай – нам сюрпризы не нужны.

— Так точно!

Надвинув тактические маски на лица, бойцы в мгновение ока скрылись снаружи.

— Фурия – со мной, поможешь загнать машину под крышу.

С этими словами Оникс распахнул дверь и спрыгнул на землю. В нос ударил парной воздух, наполненный ароматами сухого сена, коровьего навоза и освежающего вечернего ветра. А ещё со слабым порывом ветра пахну͐ло неприятно-приторной, удушающей вонью.

Я поднялась с места – и меня чуть не пригнуло к полу. Тяжесть повисла на плечах и пояснице, будто под свинцовым жилетом. Как же я отвыкла от привычной гравитации…

Исподволь позавидовав напарникам, закованным в экзоскелеты, я выбралась наружу, на подсохшую почву, некогда перемешанную многочисленными копытами, а теперь пораставшую мелкой травкой, и огляделась. Вокруг было совершенно пусто – ни единого человека, ни одной коровы или лошади. Лёгкий ветерок трепал порядком подросший сорняк, захвативший пшеничное поле за дощатым забором.

А в стороне, в самом углу загона лежала туша, и я сразу же поняла, откуда этот тяжёлый, густой запах разложения. Клеть покатых рёбер обнажала потемневшие и порядком заветрившиеся внутренности, над которыми суетилось облако мух.

— Бедное животное, — тихо произнёс Макаров. — Хоронить его, похоже, никто не собирается.

— Наверное, хозяева сбежали, побросав всё, — пробормотала я. — А скотину загрызли степные койоты. Они боятся людей, но часто беспредельничают в их отсутствие.

— Ладно, пойдём, — раздражённо скомандовал майор. — Не на что тут смотреть.

Он уже стоял возле деревянных ворот с карабином на плече. Очутившись рядом с ним, я ухватилась за створ, в четыре руки мы сдвинули его с места и покатили по рейлингу в сторону. Потревоженные опилки взметнулись и заплясали над гниющим соломенным настилом – в амбаре было совершенно пусто, пахло пылью и тлеющим сеном. Я откатила второй створ, майор обвёл окрестности опущенным на глаза визором и взобрался за штурвал глайдера. Через несколько секунд машина аккуратно вплыла в полутьму сарая.

— В доме ни души, всё чисто, — сообщил Бурят в коммуникаторе. — Можете заходить.

— Принято, будьте начеку… Фурия. Кормовая дверца, разгружай припасы. — Оникс стоял рядом со мной и вещал в коммуникатор, голос его двоился, рождая эхо. — Сочини что-нибудь на ужин. Мы с Молнией пока расставим сети… «Ястреб», ждём от тебя сигнал о готовности дронов.

— Два из семи сброшены, через полчаса закончу, — едва различимо сквозь помехи прогудел пилот челнока.

Встретив нетерпеливый взгляд майора, я направилась к задней части глайдера…

* * *

Саморазогревающийся армейский паёк уютно расположился в желудке. Я слизала с пластиковой ложки остатки пюре и вытянула ноги. В гостиной, едва освещённой переносной лампой, было просторно, шторы были занавешены, а по ту сторону окна вальяжно развалилась тёплая ночь. Экзоскелеты серебристыми горками были аккуратно сложены в углу, периметр дома надёжно охраняли несколько детекторов движения, спрятанных в высокой траве, а мы коротали время перед отбоем. Последние полчаса Оникс дежурил снаружи, и всё это время Умник не закрывал рта. Он убаюкивающе вещал:

… — Если есть существа, подобные Созерцающему, значит наш, человеческий эволюционный путь далёк от завершения. Мы – всего лишь ещё одно звено в бесконечной цепи превращений.

— Пока все вокруг будут превращаться в высших существ, ты, умник, так и будешь болтать, — съязвила Агата. — Всю свою эволюцию проболтаешь.

— За мою эволюцию не волнуйся, — ухмыльнулся Коньков. — Сыновья позаботятся о том, чтобы эволюция моего рода продолжалась. А вот за свою тебе стоило бы посуетиться и найти себе наконец нормального мужика…

Агата резко подняла голову.

В полумраке лицо её было едва заметно, но желваки на скулах обозначились отчётливо. Она смотрела на Умника молча, в упор – и тот, почувствовав неладное, поперхнулся на полуслове.

— Агат… — начал он, но она уже отвернулась к стене.

В гостиной повисла тишина. Бурят замер с ложкой у рта, и даже лампочка фонаря, казалось, стала светить чуть тусклее.

— Блин, — выдохнул Коньков и стянул с головы наушник. — Скворцова, я… Я не то хотел сказать. Забудь.

— Забыла, — отрезала та, не оборачиваясь, ровным голосом. Слишком ровным.

Тишина висела долго – наверное, минуту или две. А потом Бурят, закончив с пайком, проговорил в темноту:

— Люди везде одинаковые. Хоть тут, хоть там. Пока своих не теряли, языками мелют. А как потеряют – сразу умнеют… История – она медленная, но справедливая. Всех рассудит.

Бурят