Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов

К его удивлению — оно писало!

Июнь 1940 года. Небольшой отель в центре Лондона,, Англия.

А направлялись эти листы прямиком в камин, вызывая лёгкое недоумение у хозяйки небольшого отеля, где один очень, очень приличный австралиец снял комнату на день и зачем-то топил в разгар июля.

Впрочем, вопросы у неё были скорее из тех, что потом приятно обсудить с подружками — мол, бедные папуасы, совсем замёрзли в нашей Англии, дикари! Ибо номер и завтрак он оплатил вперёд и по весьма изрядной таксе, приведя хозяйку в восторг.

А «замёрзший» лётчик в это время, вооружённый лучшей камерой на планете — контрабандной немецкой «Лейкой», — деловито щёлкал затвором, аккуратно перенося на 35-миллиметровую плёнку труд старательных машинисток.

На следующий день атташе по культуре советского посольства в Лондоне, в обед зайдя в свой стандартный паб в трёх кварталах от посольства, употребил стандартную треску в кляре со стандартным элем.

«Тьфу, ну и дерьмо», — мысленно скривился он, но, улыбаясь в тридцать два зуба, отвешивал «чи-ирс» направо и налево, включая стандартного соглядатая от MI5, который уже который месяц пас их тут с одинаково скучающим лицом.

Закончив половину порции, он так же стандартно поднялся и пошёл вниз, в подвал, по узкой лестнице, ведущей к самым мирным человеческим делам — пошёл отлить, спускаясь по лестнице в подвал.

И тут события прекратили свой стандартный ход.

Во-первых, его толкнули. Во-вторых, добавили протяжное английское «сорри», завершив его тихим, почти неслышным, но оттого ещё более выразительным русским словом «Бл***ть».

Лейтенант госбезопастности Олег Пастичев не отреагировал. Лишь на миг встретился взглядом с толкнувшим его нахалом, у которого левый глаз слегка подмигнул.

В кабинке он машинально сунул руку в карман — и нащупал пару цилиндриков от 35 мм плёнки.

«Провокация? Или инициативник?»

Ответа не было. Было только время, которого тоже не было.

Сделав свои важные дела, он аккуратно, двумя пальцами, извлёк из кармана микроплёнку и заныкал её в самом надёжном месте, какое только придумало человечество за всю историю конспирации, — под фаянсового друга.

Следующим днём другой сотрудник аккуратно извлечёт её и доставит в отдел по культуре. Там плёнку выведут на экран и с неподдельным удивлением разглядят подробные наработки по новому лекарству.

Пенициллин.

К плёнке прилагалась коротенькая записка печатными буквами, где говорилось о пользе прогулок по набережной Брайтона по воскресеньям в конце месяца.

Пастичев перечитал три раза, усмехнулся и уничтожил бумажку в пепельнице.

— Прогулки, полезные для здоровья, — сказал он вслух, закуривая сигарету и глядя на дым. — Шутник, твою…

У бдительного читателя, конечно, может возникнуть вопрос — каким образом Кокс, он же Алекс, он же Хренов, умудрился оказаться в одном и том же пабе с советским чекистом.

Никакой особой магии тут не было.

Лондон — город большой, но привычки у людей маленькие.

Стоило пройтись вокруг советского посольства, исключить ближайшие пабы и начать с тех, что через квартал, в пятницу днём, как картина начинала проясняться сама собой. Форма лётчика Королевских ВВС открывает любые двери, а язык у Лёхи был без костей.

В первом же пабе он нашёл благодарную аудиторию. Особенно если ты — австралийский лётчик в лётном комбинезоне, с нашивками эскадрильи, которая реально воевала, с рассказами о «мессерах» и «хенкелях» — да за такую компанию любой англичанин готов поставить пинту, и две, и три.

После второй пинты благодарные слушатели охотно делились тем, о чём их, в общем-то, никто и не спрашивал.

Лёха был щедр. Он угощал, рассказывал, врал в меру и не очень, и в процессе этой милой беседы уже во втором пабе местные завсегдатаи, которые знали здесь всё и всех, просветили его:

— А русские, ты знаешь, за кого они будут? — спросил его какой-то пожилой клерк, уже на второй пинте. — Они тут, через дорогу, в «Хромой лошади» обедают. Каждый день. Как часы. Заходи — увидишь.

В третьем — просто показали пальцем.

— Вон те двое — советские. А тот, с газетой, наш — их сторожит.

Лёха кивнул, заказал ещё по кружке и решил, что дальше уже дело техники.

Самое сложное в этом оказалось — не напиться!

Четвертое июля 1940 года, Авианосец «Арк Рояль», Средиземное море между Ораном и Гибралтаром.

С трудом отплевавшись от такого воспитательного взлёта и получив знатного пинка в редан, экипаж во главе с лётчиком Коксом в кои-то веки решил действовать строго по инструкции.

— Ну что, Граббс! — отойдя от разбега по палубе авианосца, Лёха, глядя на расслабившегося Граббса, произнёс, — я смотрю, ты втянулся! К хорошему быстро привыкаешь, правда!

— Бесполезно говорить правду молодым, — оказалось, Граббс не любит катапульты, — это горькая, старая и морщинистая правда. Они не поверят. Они должны узнать это сами.

Лёха хмыкнул, бросил взгляд на приборы и приготовился слушать дальше, потому что по опыту знал: если Граббс начал про «молодых» и «правду», дальше обязательно будет про задницу, тупых пилотов и прочий идиотизм окружающего его мироустройства.

— А какая высота горы в Гибралтаре? — поинтересовался наш пилот.

— Тысяча четыреста футов.

«Около четырёхсот метров», — перевёл в разумные единицы Лёха.

Попытка набрать высоту ни к чему не привела. Было сумрачно, облака висели плотным одеялом, и нифига не видно, пришлось снова прижиматься к морю.

Их амфибия полезла под низкую облачность, и скоро летающая сковородка с крыльями под именем «Валрус» и номером L2303 была вынуждена снизиться до ста метров.

Но облака продолжали давить, и вскоре пришлось опуститься к самой воде, идти на бреющем, при видимости, которая позволяла хорошо различать разве что собственный пулемёт в носу.

Граббс, сидевший справа, вцепился в поручни и вполголоса комментировал происходящее с той степенью объективности, которая обычно свойственна штурманам, абсолютно уверенным, что они справятся гораздо лучше пилота.

— Левее пять, — сказал он, когда под крылом пронеслась какая-то особенно пенная гряда. — Так, а чёрт с ним, держи пока прямо. Кокс, ты вообще видишь, куда мы летим?

— Я хорошо вижу приборы, — ответил Лёха, хотя на самом деле видел только серую стену тумана и редкие всплески волн, которые сами выскакивали перед самым носом, будто хотели познакомиться поближе.

— Ты считай лучше, Магеллан проклятый. А то мы сейчас новую Африку откроем вместо Гибралтара.

Через час, где-то в районе Гибралтара, когда Граббс стал изрядно вертеться, периодически вылезая из стрелковой точки и пытаясь что-то рассмотреть в