Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов

Вечер третьго июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Лёха развернул «Валрус» и лёг на параллельный курс с авианосцем, пошёл вдоль борта, чуть в стороне. Корабль шёл полным ходом против ветра, и по тому, как над палубой рвало флаги и гуляли белые полосы пены у носа, было ясно — сегодня воздух работал на лётчиков.

С палубы один за другим сорвались «Суордфиши». Четыре биплана, нагруженные торпедами, разбегались на встречном ветру и — чудо — отрывались, даже не добежав до конца палубы. Винты молотили воздух, полотняные крылья на секунду зависали, потом машины уверенно поднимались, подминали под себя небо и уходили на запад, туда, где на горизонте исчезла точка удирающего «Страсбурга».

— А ветер-то сегодня вполне приличный, — крикнул Лёха.

Граббс, который давно уже не смотрел на взлетающие бипланы, побледнев, с подозрением косился на приближающийся борт авианосца.

Останавливаться и менять планы ради какого-то «Моржа» с ранеными на борту авианосец не собирался.

На палубе замелькали фигуры. С мостика замахали флажками — явно не приглашая, а скорее объясняя, куда именно им следует отправиться вместе со своими проблемами. Прожектор дёрнулся, дал короткую очередь света — тоже без всякого гостеприимства.

— Понял, понял, не ждали, — крикнул Лёха.

Лёха снова вышел на курс параллельно авианосцу, чуть впереди, и начал плавно убирать газ. «Валрус» тяжело отозвался, будто сразу обиделся на такое обращение, и стал медленно оседать. Скорость падала — сто двадцать… сто десять… девяносто… восемьдесят.

Посадочная у нас шестьдесят узлов… минус двадцать ход корабля, ещё десятка ветра — остаётся тридцать. Пятьдесят пять километров в час, если по-человечески… Должно хватить, — подумал Лёха.

Корабль шёл быстро. Но теперь разница в скорости уже не казалась настолько большой.

— Приготовиться к жёсткой посадке! — крикнул в салон Лёха.

Лётчики с «авосек», сидевшие на полу, переглянулись и молча переложили раненого штурмана на днище. Сами устроились там же плотной толпой, вжавшись друг в друга. Хиггинс вцепился в поручень турели.

Лёха чувствовал машину каждой клеткой — как она нехотя, тяжело проседает, как вибрация от мотора передаётся в педали, в штурвал, в позвоночник.

Скорость падала. Сто двадцать, сто десять, девяносто, восемьдесят. Палуба под ними росла, тяжело, неумолимо, и Лёха видел, как там внизу стихает суета. Белые жилеты сигнальщиков застыли, флажки повисли — будто и им стало ясно, что дальше всё решается без их участия.

На острове стоял посадочный офицер. Стоял и не двигался. Только смотрел — так, как смотрят на вещь, которой здесь быть не должно.

— Прекрасно, — выдохнул Лёха.

Он поймал момент.

Чуть добавил газа… сразу убрал… выровнял…

«Валрус» коснулся палубы мягко — почти ласково, но тут же взвизгнул колёсами и загрохотал по железу, напоминая, что нежность эта кусачая.

Самолёт повело вправо — прямо на остров.

— Твою мать! — выдохнул Граббс, вжимаясь в кресло.

Лёха дал ногу, коротко и точно. Машина нехотя откликнулась, качнулась влево. Крыло пронеслось мимо надстройки в каких-то метрах — настолько близко, что казалось, можно было задеть рукой.

Он перестал дышать.

«Валрус» всё медленнее полз вперёд. Формально у него даже были тормоза. На деле Лёха боялся, что согнёт педали. Он загнал машину в лёгкое скольжение, вытягивая последние крохи сопротивления.

Впереди сверкало вечернее море. Палуба кончалась.

Двадцать метров. Может, меньше.

— Давай… — прошептал он.

И вдруг всё остановилось.

«Морж» замер, тяжело и окончательно, как будто решил, что дальше уже не поедет ни при каких обстоятельствах.

Сразу стало тихо.

Лёха щёлкнул тумблером, гася мотор.

Лёха сидел, не двигаясь, вцепившись в штурвал так, что побелели костяшки. Потом, с огромным трудом, разжал пальцы.

— Командир… Ну ты и муда-а-к! — подал голос Граббс, явив новое слово в своём лексиконе. «Мудак» в отношении Кокса он, правда, иногда употреблял и раньше. — И мы вместе с тобой те ещё придурки.

Палубная команда, человек двадцать или даже больше, в жилетах, с инструментом и тросами, облепила самолёт. Спасённые лётчики попрыгали за борт.

— Медика! Срочно! — крикнули сзади.

Лёха откинулся в кресле и прикрыл глаза. Где-то за бортом, совсем рядом, тяжело гудел «Арк Ройал», ветер весело ворвался в распахнутую форточку кабины. Пахло морем.

Середина июля 1940 года. Букингемский дворец, Лондон, Англия.

Приём шёл в одном из залов Букингемского дворца — не пышный, но подчёркнуто аккуратный, военного времени. Шампанского наливали немного, лица у гостей были уставшие, но выправка оставалась прежней, словно усталость тоже входила в устав и предписывалась к ношению с достоинством. Награды уже вручили, фотографы убрали вспышки, и разговоры перешли в ту стадию, где слова произносятся тише, а значат — больше.

Сэр Стэнли Брюс, верховный комиссар Австралии в Великобритании, дожидался правильного момента без спешки, как человек, привыкший к тому, что нужный момент всё равно придёт, если не мешать ему лишними движениями. Он случайно подошёл к королю, без суеты, почти незаметно — так подходят те, кому не требуется представляться.

Накануне через канцелярию к нему попала телеграмма из Канберры — от одного из членов Палаты представителей. Фамилия Кольтман ему ничего не сказала, но прилагаемая справка была составлена благожелательно: человек состоятельный, с репутацией устойчивой, не склонный ни к панике, ни к пустым жалобам. В тексте не было ни громких слов, ни требований — лишь сухое изложение фактов и осторожное замечание, что, по мнению отправителя, имеет место недоразумение, заслуживающее внимания.

— Ваше Величество, — произнёс Брюс спокойно, почти между прочим, — могу я позволить себе небольшой вопрос?

Король кивнул. Он выглядел уставшим, но внимательным — человеком, который за последние месяцы научился слушать даже то, что не хотелось бы слышать.

— Речь идёт об одном нашем австралийце, — продолжил Брюс, — лётчике Алексе Коксе. Насколько мне известно, он официально сбил четыре немецких самолёта во Франции. По менее официальным сведениям — несколько больше, но, разумеется, оставим это на совести французов. Кроме того, он сумел самостоятельно перелететь в Британию после всех трагических событий.

Неподалёку стояла принцесса Елизавета. Четырнадцать лет — возраст, в котором тебя ещё считают ребёнком и потому перестают учитывать при разговоре, что, как правило, является ошибкой. Она держалась чуть в стороне, с видом внимательного безразличия, и слушала — не прямо, а как бы краем слуха, аккуратно, почти незаметно, внимательно развесив свои вполне достойные этого занятия уши.

Имя она запомнила сразу.

Георг VI едва заметно приподнял бровь и наклонил