Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов

вдруг — ровно в тот момент, когда «Валрус» только устроился в небе, выбрав себе удобный ракурс и, казалось, окончательно приготовился смотреть представление с наилучших мест, — старый линкор «Бретань», стоявший ближе всех к выходу из гавани, взорвался.

Без предупреждения, без паузы, без всякой театральной подготовки.

Взрыв оказался такой силы, что Лёха машинально дёрнул штурвал, словно осколки могли достать их и здесь, на высоте двух километров. Чёрно-оранжевое облако вырвалось из середины корабля и, не теряя времени, рвануло вверх — быстро и с глухой, неудержимой силой.

— Ни хрена себе у лягушатников салют! — Граббс чуть не выронил бинокль за борт. — Кокс, а когда у них праздник?

— 14 июля, день взятия Бастилии, ровно через десять дней.

Граббс проводил взглядом поднимающийся столб дыма, хмыкнул и заметил:

— Метров триста, не меньше. Кокс, ты штурвал не дёргай, не смеши мои ботинки. До нас это добро не доплюнет. Вот это наши отметились подарочками.

Над линкором стоял столб пламени и дыма, а кормовая часть горела так, будто кто-то решил проверить, сколько именно огня может уместиться в одном французском корабле.

У выхода из бухты один из эсминцев получил попадание тяжёлым снарядом — корму у него вырвало одним ударом — вместе с людьми и всем, что там было.

— Командир, вон тому, у входа в бухту, корму оторвало напрочь! — мальчишка не удержался и вставил своё слово.

— Хиггинс, помолчи, дай человеку спокойно утонуть, — Граббс не питал особо нежных чувств к противнику.

А потом, сквозь дым и всплески, они увидели движение.

«Страсбург» со своими нелепыми четырёхорудийными башнями на носу дал ход, словно решил, что на этом празднике смерти ему больше делать нечего. Линкор уже проходил створ выхода из бухты, за кормой у него кипела вода, и в этом движении было что-то упрямое, почти личное — как будто он не просто уходил, а принципиально не соглашался оставаться.

Минутой позже на том месте, где он только что стоял, вырос частокол всплесков.

Из трубы «Страсбурга» валил густой, почти неприлично чёрный дым.

— Красиво идёт, гад, — сказал Граббс в пространство. — Чем они там таким топят… даже в аду позавидовали бы такому зрелищу.

Лёха кивнул, не отрываясь от происходящего, жалея, что не взял с собой фотоаппарат.

Минут через двадцать пять от начала стрельба начала стихать. Не потому, что стороны внезапно пришли к согласию, а потому, что стрелять стало почти не по кому. «Бретань» горела с таким усердием, что её дым, казалось, решил достать до стратосферы. «Дюнкерк» получил три или четыре тяжёлых снаряда и встал на якоре у противоположного берега, уже не в состоянии выйти в море, пытаясь справиться с повреждениями.

«Провансу» — линкору ещё с Первой мировой — тоже досталось по-крупному. Корабль горел, тяжело осел кормой и выбросился на берег.

Только «Страсбург» уходил в море, в сторону Франции — быстро, решительно и, судя по всему, с явным намерением не возвращаться. Британские корабли уже разворачивались ему наперерез.

Лёха аккуратно положил машину на курс в сторону беглеца, прочь от африканского берега.

Похоже, представление переходило во второй, драматический акт.

Третье июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

С далёкого, казавшегося почти игрушечным с высоты «Арк Ройала», поднялась шестёрка «Суордфишей» — медлительные, престарелые бипланы, крайне настойчивые в доставке неприятностей врагу. Сверху их прикрывала тройка «Скьюа», изображая из себя истребительную авиацию.

— Ну всё, — Граббс уставился биноклем в сторону «Арк Ройала». — Британская бабушка выпустила своих голубей. Сейчас будут учить удирающих французов, бомбометание по старинке — низко и больно.

Началось, правда, не совсем так, как ожидалось. В этот момент из-за берега вынырнули французские «Кертиссы». Пятёрка истребителей врубилась на скорости прямо в строй британских бипланов, сходу открыв огонь.

— Опа, — Лёха аж привстал в кресле. — А вот и комитет по встрече нарисовался.

«Кертиссы» проскочили бипланы и тут же закрутили карусель с тройкой «Скьюа», шедшей прикрытием «Суордфишей». Один «Скьюа» срезали почти сразу. Самолёт, дымя, перевернулся и почти вертикально влепился в воду.

— Спасать там некого, — с раздражением высказался Лёха.

Кертиссы проскочили вперёд и полезли вверх, исчезнув из поля зрения. Пару минут «Валрус» висел в синей вышине неба в гордом одиночестве.

— Сзади, заходит от солнца! — вдруг заорал Хиггинс, и буквально сразу вслед за этим загрохотал его пулемёт.

Лёха поймал атакующего в зеркале, коротко выругался и, не дожидаясь, пока тот объяснит свои отвратительные намерения подробнее, резко убрал газ, дал ногу и свалил «Валрус» влево.

Самолёт, от рождения не рассчитанный на такие упражнения, обиженно заскрипел расчалками, на мгновение задумался, стоит ли вообще продолжать этот полёт. Но всё-таки поверил командиру и резко перевалился в вираж, почти остановившись в воздухе.

«Кертисс» проскочил мимо, почти зацепив их крылом. На зелёном фюзеляже мелькнула знакомая голова индейца. Та самая, с которой Лёха ещё не так давно летал сам.

— Вот и встретились два одиночества, — зло сплюнул Лёха, помянув нехорошими словами всех политиков мира. — Вот это выверты, только что били немцев вместе, а теперь давим друг друга.

Граббс, в отличие от Хиггинса, не прозевал момент, и «Кертисс» получил вслед длинную, аккуратную и точную очередь.

— У меня ещё ни один не проскочил, — удовлетворённо прохрипел его голос в шлемофоне.

Лёха дал полный газ, сумел подхватить машину и вывел её в горизонтальный полёт. Французский же истребитель, потеряв всякое желание спорить, начал тянуть вниз, к воде. Из кабины вылетела чёрная точка, через секунду над морем раскрылся парашют.

— Ну вот, — бросил в рацию Лёха. — Наш клиент. Граббс, стрелок, готовьтесь. Идём подбирать француза.

— А смысл? — Граббс высказался в своих лучших традициях. — Подумаешь, одним лягушатником больше, одним меньше…

— Смысл в том, — спокойно ответил Лёха, разворачивая машину, — что нам ещё с ними вместе против фашистов воевать.

Купол коснулся воды, перевернулся и с коротким всплеском лёг на поверхность.

«Валрус» сделал круг, мягко плюхнулся на воду и, разбрызгивая волну, с самым деловым видом неторопливо порулил к плавающему парашюту.

Третье июля 1940 года. Море в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Француз барахтался в воде, запутавшись в стропах, и, судя по энергичным движениям, пребывал в том состоянии духа, когда человек одновременно рад, что жив, и зол на весь мир.

— Давай, Хиггинс, цепляй его, — скомандовал Лёха, удерживая машину носом