Без страха и упрёка - Андрей Борисович Земляной

Наказание определили коротко: три месяца штрафной роты.

Председатель трибунала, сухой полковник с красными от бессонницы глазами, зачитал решение, положил бумагу на стол и посмотрел на Алексея.

— Решение понятно, красноармеец Штурмин? — спросил полковник.

— Понятно, товарищ полковник, — ответил Алексей.

— Обжаловать будете?

— А смысл?

Полковник немного помолчал, словно ждал другого ответа.

— Командира бить нельзя, — произнёс он наконец.

— Когда как, товарищ полковник, — ответил Штурмин. — Но как правило да.

— Тогда почему ударили?

— Потому что он иначе убил бы всех.

— До этого вы уже отказались выполнять приказ.

— Отказался.

— И снова поступили бы так же?

Штурмин вспомнил поле перед высотой, тела у проволоки и оставшихся в балке солдат.

— Так же, товарищ полковник, — ответил он. — Там у высоты этот трус оставил без малого сотню чьих-то отцов, сыновей, братьев и просто советских людей. И всё потому что ему было удобнее выполнить преступный приказ, чем отстоять наши жизни перед ещё одним мерзавцем. А у нас не Китай товарищ полковник. Людей беречь надо, а не жечь их в топке.

Председатель трибунала тяжело вздохнул.

— Вот потому и поедете в штрафную роту. Уведите.

Через час Штурмин сидел в кузове грузовика вместе с ещё шестью осуждёнными.

Машина была из тех, в которых возили всё подряд: боеприпасы, продукты, раненых, разобранные миномёты и пополнение, если другого транспорта поблизости не находилось. Борта дребезжали, рессоры скрипели, под ногами перекатывались пустая гильза, помятая алюминиевая ложка и засохший ком земли, издали похожий на кусок чёрного хлеба. Впрочем, настоящий хлеб на в грузовике долго бы не пролежал.

Напротив Алексея сидел пожилой сержант с перевязанным плечом, рядом с ним устроились молодой связист, красноармеец в треснувших очках и широколицый боец, всю дорогу державший руки на коленях, чтобы конвоир видел их каждое движение. Ещё двое лежали у переднего борта, подложив под головы скатки.

Никто не разговаривал.

За машиной тянулась пыль. Дорога шла через выгоревшие поля, разбитые деревни и редкие посадки, от которых местами остались только иссечённые осколками стволы. Навстречу двигались санитарные машины и подводы с ранеными, а к фронту шли орудия, грузовики с боеприпасами и пехота. Между колоннами пробирались связные, регулировщики махали флажками, освобождая проезд, и над всем этим висел запах горячего металла, конского пота, гари и давно не снимавшегося обмундирования.

Штурмин прислонился плечом к борту и закрыл глаза.

Тело Алексея постепенно приходило в себя. Оно было молодым, выносливым и ещё не испорченным старыми травмами, но несколько недель недоедания, маршей и боёв не прошли бесследно. Руки быстро уставали, ноги временами начинали дрожать, а голод возвращался почти сразу после еды.

Чужая память тоже понемногу оживала.

Вспоминались деревня, низкий отцовский дом, мать, выходившая по утрам к колодцу, младшая сестра с двумя тонкими косичками. Потом возникло письмо, сложенное вчетверо. Прежний Алексей начал читать его перед последней атакой, но успел добраться только до строчки о том, что в деревне рано убрали рожь.

Штурмин не стал продолжать.

Эти люди пока оставались для него чужими, но память тела уже отзывалась на них теплом и тревогой, и он не знал, что произойдёт, если прочитает письмо до конца.

Штрафная рота располагалась в широкой балке за редкой посадкой. Никаких ворот или отдельного ограждения не было. Десяток землянок, щели для укрытия, кухня, медицинский блиндаж, штабная землянка и два пулемётных гнезда на въезде. Между ними двигались бойцы, таскали ящики, чистили оружие и укрепляли перекрытия.

От обычной пехотной части рота отличалась не устройством лагеря, а людьми.

У многих знаки различия, одежда была собрана из разных комплектов, а лица сохраняли настороженное выражение даже тогда, когда человек просто сидел возле кухни с котелком. Здесь почти никто не смотрел по сторонам без причины и не поворачивался спиной к незнакомым.

Прибывших построили возле штабной землянки.

Худой лейтенант сверил списки, передал бумаги писарю и по одному направил людей к фельдшеру. Штурмину измерили температуру, осмотрели голову, проверили реакцию зрачков и заставили пройти несколько шагов по прямой.

— Контузия была? — спросил фельдшер, придерживая его за подбородок.

— Так точно, товарищ военврач, — ответил Алексей.

— Тошнило?

— Не помню.

— Голова болит?

— Иногда.

Фельдшер посветил ему в глаза и недовольно покачал головой.

— Неделю бы тебе полежать, — произнёс он. — Только неделю никто не даст. Если начнёт рвать, поплывёт зрение или перестанешь слышать одним ухом, сразу ко мне. Не после боя, а сразу. Понял?

— Понял, товарищ военврач, — ответил Штурмин.

После осмотра ему выдали винтовку, подсумки и тридцать патронов. Винтовка оказалась старой, но ухоженной. Затвор двигался без заеданий, канал ствола был чистым, а штык держался плотно.

В штабную землянку Штурмин вошёл уже с оружием.

Командир роты капитан Руденко сидел за столом, на котором лежала карта местности. Углы карты были прижаты гильзами, возле локтя стояла кружка с давно остывшим чаем. В углу работал писарь.

Руденко просмотрел бумаги, поднял глаза и несколько секунд молча рассматривал новенького.

— Рядовой Штурмин? — уточнил капитан.

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Алексей.

— Командира роты ударили?

— Ударил, товарищ капитан.

— Приказ выполнять отказались?

— Отказался.

— Оружие у командира забрали?

— Разрядил и положил рядом.

Руденко перелистнул страницу.

— В показаниях написано, что после этого вы приказали остаткам роты лечь.

— Так точно.

— Кто дал вам право командовать?

— Здравый смысл.

Руденко постучал пальцем по бумаге.

— Почему решили, что понимаете обстановку лучше капитана?

— Потому что он трижды провёл людей по одному и тому же месту под пулемётами, положив три четверти состава и собирался повторить это убив остальных, — ответил Штурмин.

Писарь в углу перестал писать, но головы не поднял.

— До контузии вы тактикой интересовались? — спросил Руденко.

— Не помню, товарищ капитан.

— Удобный ответ.

— Другого не будет.

Руденко откинулся на спинку стула.

— Особист просил за вами присмотреть. Не потому, что считает немецким разведчиком. После допросов они решили, что вы либо сильно изменились после контузии, либо хорошо скрывали, что у вас в голове.

— Ясно, товарищ капитан.

— Мне не ясно, — возразил Руденко. — Но разбираться некогда. Второй взвод, третье отделение. Командир отделения сержант Корнеев. Будете выполнять его приказы и не пытаться исправлять начальство кулаками.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Алексей.

— Завтра утром рота вступает в бой,