Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

– А вот если так! – Топорик взвился и опустился на святой лик.

Первый удар икона выдержала. После второго развалилась на три части.

Богоборец со стуком положил топорик на стол. Взял части икон. Швырнул их на пол и стал неистово топтать:

– Вот вам! Вот!

В хате было душно, дымно, мозги туманились и от алкоголя, и от спертой атмосферы. В груди у Богомолова что-то ворочалось – темное и мерзкое. И он угрюмо, с ненавистью, смотрел на своего разбушевавшегося приятеля.

– Где твой Бог? – между тем орал тот, подпрыгивая на обломках иконы. – Почему не наказал меня тут же? Не убил и не оттяпал руку богохульника? Да потому что его нет!

Богомолов вдруг ощутил, как все пылает внутри него и его захватывает странная гамма чувств. И будто со стороны к нему приходят причудливые мысли, вроде и не его, но становящиеся его собственными. И горела перед глазами огненная геенна, куда он идет, выбрав неправедный путь, и она пугала его до потери пульса. И лицо приятеля с дикой улыбкой виделось оскалом черта.

– Бог не наказывает сам, – ровным и каким-то отстраненным голосом произнес Богомолов. – У Бога есть земная длань.

– И где та длань?!

Богомолов потянулся к оставленному богоборцем топору. Сжал его гладкую металлическую рукоятку – она приятно ласкала кожу. Встал. Шагнул к приятелю. И тупой стороной топора врезал тому по лбу, сбив с ног.

Лом сознания не потерял, протрезвел сразу и пропищал тонко:

– Епифаша, ты чего? Это же я!

– Черт ты. Длань Сатаны. А божья длань – это я. Ревизор грехов, – произнес он – эти слова будто независимо от него самого, со стороны, проникали и звучали в его в голове, требовали выхода, как перегретый пар из чайника.

– Епифан, миленький, ты чего? – Богоборец отползал от нависшего над ним товарища. – Ты это, не смей… Я же пошутил! Я никогда больше!..

– Грех совершен. Расплата пришла.

И нагнувшись над приятелем, Богомолов рубанул его отточенным лезвием по шее.

Когда богоборец отдергался, новоявленный Ревизор душ присел перед ним на корточки. А потом с молодецким кряканьем одним ударом оттяпал нечестивую длань.

Тогда он понял, что главное – это хорошо спрятать тело. И придумать логичную отговорку.

Поэтому ночью он оттащил Лома подальше в тайгу и потратил немало времени, но вырыл глубокую и надежную могилу, чтобы не раскопало зверье. Туда же кинул все вещи погибшего. Засыпал ветками и еще прикрыл гнилым стволом дерева. Замаялся, конечно. Однако теперь вряд ли кто найдет Лома. Был и нет. Сейчас варится в котле в аду. И черти вбивают в его глотку обломки той самой иконы.

Бабкам в деревне, а потом и прибывшим геологам он поведал, что его товарищу просто надоело здесь, не готов к тяготам геологической жизни. Прихватив вещи и бутылку самогона, отправился через лес к ближайшей трассе, которая в десятке километров. Теперь ищи-свищи.

Ему поверили. Убийство сошло с рук.

С того времени он сваливался в психоз, боролся с собой, стараясь засунуть Ревизора поглубже в чулан и запереть на десять замков. Но тот все равно шевелился, глухо и жадно урчал в предвкушении будущей крови.

На почве проснувшегося душевного недуга Богомолов не раз оказывался в психиатрических клиниках, где его подлечивали. Он выходил. Работал. Жил. А потом Ревизор вновь пытался выбраться на волю, и тогда Епифан снова сдавался медикам. Снова клиника, медикаменты.

И однажды наткнулся на нового лечащего врача – Трифонова. И тут все пошло совершенно по другой дорожке.

Новый лечащий врач обнаружил Ревизора. И выпустил его наружу…

Глава 47

У Трифонова все же на самом деле с головой было неважно. Иначе чем объяснить, что он обожал излагать напичканному наркотиками и впавшему в транс испытуемому свои взгляды, поступки и побуждения? А он это делал постоянно.

В общем, погорел на том же, на чем доктор Штейн, и не удивлюсь, если именно с него брал пример. Просто представить себе не мог, что подопытные вовсе не бездушные чурбаки, а какие-никакие, но люди, которые все видят, слышат и делают выводы. Сознание душевнобольного оголено и под напряжением, как электрические провода, сконцентрировано и делает порой поразительные выводы. Никогда нельзя с ними откровенничать и открываться им. И Богомолов, над которым колдовал его новый психиатр, все мотал на ус и сопоставлял. В результате получил возможность порадовать меня своими дневниковыми воспоминаниями. Из которых становилось ясно многое.

Получалось, что Трифонов, будучи в концлагере сначала подопытным, а позже и чем-то вроде ассистента доктора Штейна, набрался у него многого. И главное, сам навсегда заболел идеей манипулирования людьми.

Скорее всего, он просто сошел с ума в этом лагере. И чумной доктор виделся ему тогда, в этих наполненных болью и кошмаром лабораторных стенах, неким высшим существом. И зажглась в душе безумная идея – самому стать манипулятором. Это власть не просто над душами. Это власть над миром.

Позже, став психиатром, а потом и завотделением, он начал тайно оттачивать на пациентах методики, которых насмотрелся у доктора Штейна. Гипноз, вербальная интервенция, новая фармакология – вот три слона, на которых держалась эта черепаха. И пусть медленно, но он продвигался вперед к своей цели – делать из людей марионеток. И психбольные подходили для этого как нельзя лучше.

Первую полноценную марионетку он сотворил из Богомолова, когда тот проходил лечение в больнице. Психотип, мессианские бредовые состояния, тип нервной системы – новый больной будто специально был создан для подобного опыта. Но даже не это главное. Трифонов, введя испытуемого в глубокий транс, раскрутил его на главную и страшную тайну, тяжелым камнем лежащую в самой глубине души. Богомолов был убийцей. И боялся себя. И восхищался собой. И топил того самого, темного себя, уходя в бред.

Трифонов распахнул дверь чулана, где жило чудовище. И получил в свои руки управляемое страшное оружие – психически больного и послушного человека, мечтающего убивать.

Надо было опробовать его в деле, и психиатр запустил Ревизора на дикую охоту. Тот в лесу завалил крестьянина и спрятал с концами труп. Закапывал тело неистово, глубоко, с молитвами о спасении ушедшей души. А перед этим оттяпал кисть руки.

Ощутив эйфорию от успеха, Трифонов не то что не затормозил, а начал разгоняться. Отрихтовать сознание одному сумасшедшему – это достижение, но хотелось куда большего. Власти над массами.

И вскоре он выявил еще две подходящие кандидатуры – Церковера и Федорякина. Глубоко в их