Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

Глава 49

Антон Моисеевич Аппельшток неторопливо и чинно брел по улице, постукивая по асфальту металлическим кончиком сложенного зонта. Ботинки фабрики «Скороход», прикрытые галошами, утопали в мокром снеге.

Выглядел он непримечательно. Был весь усредненный – мечта статистического бюро, единичка населения в отчетах. Рост, телосложение, манера говорить – все среднее. Пальто, костюмчик из магазина на перекрестке, шляпа и ботинки – оттуда же. Идеальная частичка толпы – ее никто не замечает, а если и замечает, то не помнит.

Возраст у Аппельштока солидный – за шестьдесят стукнуло. Когда вроде тебе уже и уступают место в трамвае, но еще не все и не всегда. Но он явно не пенсионер – об этом говорил такой же усредненный кожаный портфель, непременный атрибут советского служащего, уютно просиживающего штаны в какой-нибудь третьестепенной конторе.

Не выделяться и не лезть на рожон – это был главный принцип у Антона Моисеевича, который позволил ему дотянуть до благородных седин, хотя это было и очень нелегко.

Стук, стук – зонтом об асфальт. Хлюп, хлюп – шаг за шагом в галошах по лужам. Аппельшток шел домой. В уютную комнату на Пятницкой улице, где он обычно отгораживался от беспокойного и, что уж говорить, опасного мира. Где с рюмкой коньяка и томиком любимых стихов Бальмонта он мог побыть самим собой.

Его обтекала московская толпа. Люди стремились с работы по домам, где тоже хотели побыть самими собой, утонуть в приятных домашних заботах. Седьмой час. Конец рабочего дня.

Антон Моисеевич с неудовольствием отметил, что сзади него пристроился паренек в хулиганской кепке и фуфайке – по виду типичная шантрапа из расплодившегося, обнаглевшего и нелюбимого пролетариата.

Паренек обгонял его, насвистывая какую-то модную мелодию и лыбясь на окружающих – в основном на элегантных дам.

Аппельшток косо и подозрительно глянул на него и отвел взгляд. Что-то в последнее время нервишки расшалились. Парень как парень. Сейчас нырнет за бутылкой в магазин и к молодке в общагу. Простые москвичи с рабочих окраин. Они так живут. Их нужно жалеть.

Рядом остановилась машина такси, едва не обдав Антона Моисеевича водой из лужи. Он отпрыгнул, так что брюки и пальто остались чистыми. Захотелось грязно выругаться, но воспитание не позволяло.

Дверца машины распахнулась, и из салона показался мордатый тип в кожаном потертом пальто. И не нашел ничего лучше, как обратиться к Аппельштоку:

– Товарищ, можно спросить? Где тут магазин «Музыкальная шкатулка»?

– Это вы не туда заехали, – с некоторым мстительным ехидством произнес Аппельшток.

Всего на мгновение он отвлекся на ответ и тут же ощутил, что его стиснули железными обручами. Это тот самый расхристанный рабочий паренек стремительно бросился на него и обхватил руками.

А к нему уже спешил тип в кожанке. А за ним выскочил из машины еще один.

«Кожаный» запрокинул голову Антона Моисеевича и умело надавил пальцами под челюсть.

«Контрразведка», – как-то отстраненно подумал Аппельшток. А чего теперь волноваться? В этот миг весь карточный домик его жизни обрушился. И все остальное больше не имело смысла. В том числе и нервничать.

Его быстро и профессионально обыскали. Ощупали, особенно уделив внимание воротнику. Абверовцы обычно зашивали туда ампулу с цианидом и при задержании раскусывали ее. Так что с того времени у чекистов повелось – когда берут за жабры, перво-наперво фиксируют челюсть, чтобы враги народа зубами не клацали и к яду не тянулись.

Но Аппельшток никакого яду не собирался пить. Для этого он слишком стар, матер и беспринципен.

Его затолкали в фальшивую машину такси.

– Куда едем? – полюбопытствовал он.

– На Лубянку, – ответил радушно улыбающийся тип в кожаном пальто.

– Надеюсь, рейс оплачен, – криво оскалился Антон Моисеевич.

– По высшему тарифу. Да вам теперь долго не придется ни за что платить.

– Вы крупно ошибаетесь, – сделал попытку качать права и отнекиваться Аппельшток. – И приняли меня за кого-то не того.

– Разберемся, – сказал «кожаный». – Невиновен – отпустим. Виновен – посадим. У нас ни за что не сажают.

Аппельшток прикрыл глаза. Впервые за много лет на него снизошло какое-то равнодушное спокойствие. Когда все уже решено. И от него ровным счетом не зависит ничего. Восхитительное чувство. Как перед расстрелом…

Глава 50

Резидент оказался на редкость доброжелательным, воспитанным и, главное, словоохотливым человеком. Для порядка он похорохорился немного, строя из себя трогательную обиженную невинность. Но когда я намекнул, по каким знаменательным подвигам он проходит и что шанса выйти у него нет никакого, он только кивнул:

– Значит, придется говорить. Это сбережет силы и здоровье и мне, и вам.

– Вы на редкость разумный государственный преступник, – похвалил я его.

Действительно, он сориентировался правильно. Единственный шанс остаться в живых – это начать сотрудничать. Отбрехаться и доказать, что он ни при чем – это из области сказок и мифов.

– Сперва, в молодости, я считал себя неуязвимым, – за чаем с конфетами в моем кабинете Антон Моисеевич ударился в воспоминания о своей богатой событиями жизни. – Потом боялся, что попадусь. Потом был уверен, что попадусь. Потом был удивлен, что до сих пор не попался. И сейчас, наконец, все встало на свои места. Попался. Естественный ход бытия возобладал. Так что я ничего не боюсь. Я удовлетворен.

– Вы большой оригинал, – оценил я.

– Куда уж больше. Почти сорок лет шпионского стажа заставляют видеть мир под другим углом. Делают человека оригиналом и философом.

Смотрел я на него с пониманием и уважением. Живет такой тихий канцелярист, в профсоюзе состоит, облигации госзайма регулярно покупает. Все им довольны, и он всем доволен. А копни поглубже – оказывается, старичок – нелегал ЦРУ.

Сперва, конечно, мы попытались его поводить с помощью наружки. Но он начал устраивать хитрые кульбиты, и старший бригады скрытого наблюдения высказал опасения – клиент явно проверяется и может срисовать разведчиков. Ну что с ним делать? Только арестовывать. Что и было проведено филигранно.

Теперь дедок рассказывал, наверное, впервые найдя таких благодарных слушателей, свою богатую биографию.

Еще перед Первой мировой войной он состоял в экстремистской организации социал-революционеров и есть-спать не мог – так ему царизм поперек горла стоял. На этой почве сошелся с ячейкой, которая снюхалась с людьми, имеющими хорошие возможности для революционного движения. Ну, там, оружие, деньги. Всего-то дел – подписать кое-какие бумаги и выразить на кое-что согласие.

Аппельшток и оглянуться не успел, как оказался опутан, будто ловчей сетью, обязательствами и подписками. С началом войны их и предъявили ему, сообщив, что теперь он работает на кайзера.

– Вся суть